Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери Страница 70

Он усмехается и качает головой.

— Они всё равно пришли бы за нами. Рано или поздно. Мой отец был лудоманом. Слишком много долгов.

— Так вот как ты оказался связан с картелем?

На мгновение он кажется задумчивым, положив локоть на согнутое колено. Возможно, для него это уже слишком — рассказывать столько сразу, и я точно не стану давить, если он решит не отвечать.

— Ты уверена, что хочешь это услышать? — спрашивает он.

Может ли быть хуже того, что он уже рассказал?

— Всё, что ты готов рассказать. Да.

— Через полгода я вышел на одного из тех мужчин. Это не было продумано. Даже толком не спланировано и не исполнено как следует. Я пытал его. Так долго, как только мог. А когда насытился его страданиями, убил, не зная, с какой бандой он связан. Матаморские дьяволы работали с картелем. Хулио был впечатлён, узнав, что восемнадцатилетний парень не только убил, но и избавился от тела.

Убил.

И не в целях самообороны.

Он сам нашёл этого человека, пытал его и убил.

Осознание этого запускает в моей голове настоящий моральный конфликт.

Да, я в какой-то степени верю в принцип «око за око», особенно в случае с его матерью. Но всё же чертовски жутко сидеть рядом с мужчиной, который хладнокровно убил другого человека.

А потом ещё и избавился от тела.

Что это вообще значит?

Я слишком труслива, чтобы спрашивать. И в то же время худшее во всём этом то, что я понимаю эти чувства. Я столько раз за эти годы я представляла, как нахожу убийц своего отца и Бабулю Дэй. И что бы я только не отдала, чтобы вонзить лезвие прямо в сердце убийцы.

Но я бы преследовала лишь призраков.

Воспоминания, в достоверности которых даже не уверена до конца.

Словно история за эти годы исказилась, извратилась, превратившись во что-то другое, и я уже не помню, какой была её настоящая версия.

Расс был прав, когда удерживал меня подальше от этого. Возможно, своему сыну он дал бы тот же совет.

На мгновение воцаряется тишина, пока я обдумываю последствия того, в чём отчаянно хочу признаться ему прямо сейчас. В том, о чём я не говорила и не признавалась с того самого дня, как Расс усадил меня и установил правила.

Не разговаривай ни с кем. Ничего не говори.

Это стало девизом всей моей проклятой жизни.

То, как дрожат мои руки, ясно показывает, насколько мало я вообще доверяю людям.

— Моё имя…

Теребя пальцы, я смотрю на свои руки, заставляя себя сказать это.

— Моё имя Селеста. Селеста… Пирс. — Сердце колотится так быстро, что мне почти нечем дышать. — Мой отец… был…

— Доктор Пирс. Не знал, что у него была дочь.

Огромное облегчение накрывает меня, потому что я наконец произнесла вслух то, что так долго было запретным.

— Он держал меня подальше от людей. Почти всю мою жизнь.

— Почему?

Я пожимаю плечами и качаю головой.

— Он хотел защитить меня.

— Значит, в ту ночь… ты была там?

— Да. Но я этого не помню. Там чернота, сквозь которую я не могу пробиться. Пустота, которую мой мозг будто перескакивает, словно не хочет туда возвращаться.

— Наверное, это к лучшему, что ты не помнишь, учитывая то дерьмо, которое я читал. Но ты была там. Та маленькая девочка, попавшая на камеры. Та, о которой все говорили, будто она всего лишь призрак.

— Это была я. Прости, что не сказала тебе. Ни об этом. Ни о фотографии. Я просто… Я хотела защитить единственное, что у Расса осталось в этом мире. Ты должен знать, что правда был хорошим человеком. — голос ломается на последнем слове, и я судорожно выдыхаю, стараясь удержать рыдание в горле. — Мы не всегда сходились во взглядах, но он был хорошим.

— Все эти годы я думал, что он бросил нас, чтобы пить и проигрывать свою жизнь.

— Ну, он действительно пил. Но я не думаю, что он когда-либо хотел бросить тебя. Мне кажется… всё, что случилось с тобой. С твоей семьёй…

— Это не твоя вина. Есть куда менее благородные причины, по которым мужчина может уйти.

— Возможно. Но мне никогда не было понятно, почему он это сделал. Он говорил, что мой отец однажды спас ему жизнь.

Тьерри пожимает плечами и качает головой.

— Я ничего об этом не знаю.

— Он утверждал, что этого было достаточно, чтобы вырастить меня. Думаю… Возможно, того, что он спас меня, было достаточно, чтобы я осталась с ним все эти годы, хотя могла бы легко сбежать.

Сжав переносицу, он достаёт из кармана рубашки пачку сигарет. Постукивает по дну, вытаскивает одну губами. Внутри спрятаны спички, и он зажигает сигарету. Почему-то наблюдать, как он поддаётся собственной зависимости, завораживает.

Тьерри настолько напряжен, что даже немного успокаивает видеть, как даже жестокий волк способен распадаться. После долгой затяжки он откидывает голову назад, выпуская дым.

— Ему было больно, когда он умер?

— Нет. Я убедила его согласиться на домашний хоспис. Он умер во сне.

Сигарета свободно свисает между его пальцев, пока он стряхивает пепел.

— Раньше… я сделал тебе больно?

— Я порезала тебе лицо бритвой, а ты спрашиваешь, сделал ли мне больно?

Нахмурившись, Тьерри смотрит куда-то вдаль, а я поднимаюсь на колени. Устраиваясь между его согнутых ног, я чувствую, как его тело напрягается, а руки неохотно раскрываются для меня.

Я забираю его сигарету, делаю затяжку, затем тушу её о землю рядом с нами. Потом раздвигаю его руки и обвиваю ими себя. Усаживаясь к нему на колени, я кладу ладонь ему на сердце, ощущая ровный стук под рукой. Свободным рукавом его рубашки, свисающим с моей руки, я пытаюсь стереть размазанную кровь с его лица от оставленного мной пореза, но она уже почти засохла. Сам порез, без сомнений, оставит шрам.

— Думаю, тебе, возможно, понадобятся швы. Я умею. Если хочешь. Твой отец не был чужд барным дракам.

— Ты говоришь о нём так, будто я не знаю, кем он был.

Горечь в его голосе слишком очевидна. Признаёт он это или нет, часть его всё же винит меня.

И, похоже, своего отца тоже.

— Я не это имела ввиду.

Вот почему я ненавижу человеческое общение. Я никогда не была в этом хороша.

Задержав взгляд на его губах, я не сразу замечаю, что сама наклонилась к нему, пока первое касание его рта не скользит по моему.

Живот сжимается.

Шелковистое трепетание крыльев вспыхивает внутри, и я судорожно выдыхаю через нос. Это определённо не мой первый поцелуй, но он ощущается до боли невинным. Украденный момент, не принадлежащий никому из нас.

Лёгкие отблески запретного танцуют по моей коже, пылающей под его рубашкой. Сильные руки сжимают мои плечи, и его поцелуй становится грубее. Жаднее.

Стон вибрирует на моих губах, передавая его раздражение, и лишь разжигает новый прилив возбуждения между моих бёдер.

Схватив меня за бёдра, он направляет меня поверх твёрдой выпуклости в своих брюках, и я двигаюсь по нему, ощущая, как его пальцы впиваются в меня.

Так сильно, что, вероятно, оставят синяки.

Его руки отталкивают меня, и он с рычанием выдыхает в холодное пространство между нами. Очевидно, он ненавидит это. Ненавидит то, что хочет этого так же сильно, как и я.

Я вновь тянусь за поцелуем, но он удерживает меня на расстоянии, взгляд твёрдый и непреклонный.

Он злиться на меня.

Щёки пылают от унижения, и я разворачиваюсь, чтобы слезть с его колен, но он резко хватает меня за руку, губы искривлены так, будто он хочет замахнуться и ударить меня за то, что я вообще посмела коснуться его губ своими.

Но вместо этого его хватка смягчается, напряжение ослабевает.

Для мужчины, который обычно держит себя в железных рамках, за последние несколько дней я видела, как он закипал и превращался в пар чаще, чем чайник. Ещё один взгляд на рану на его лице — и я внутренне сжимаюсь от новой боли, которую причинила этому мужчине.

— Как мне всё исправить, Тьерри?

Ответ ускользает от меня.

Похоже, и от него тоже, потому что он сидит молча, скрывшись за расфокусированным взглядом. Думаю, именно это интригует меня в нём больше всего.