Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери Страница 67

Ярость внутри меня сменяется смирением.

— Делай, что должен. Я не скажу ни слова.

— Скажешь. Обещаю.

Смочив большой палец языком, он начинает медленно, лениво выводить круги поверх тонкой кружевной преграды, и это ощущение стягивает низ живота, заставляя мой слишком чувствительный сосок затвердеть.

Моё грёбаное предательское тело едва ли не умоляет его продолжать.

— Приятно, правда? Настолько приятно, что, готов поспорить, ты бы кончила только от этого.

— Даже близко нет, — отвечаю я, проглатывая ложь.

Его тёмный смешок лишь сильнее разжигает моё унижение.

— Я знаю лучше. К твоему сожалению, я не славлюсь мягким обращением со своей добычей.

Одним движением пальцев он расстёгивает застёжку, и грудь выскальзывает ему в грубую ладонь.

Одним движением большого пальца он отпускает её, поднимая вместо этого нож.

— Скажи, каков твой болевой порог?

Холодное остриё касается груди, и я извиваюсь, пока он почти невесомо ведёт лезвием по коже.

Лишь слабая царапина скользит по изгибу груди, а когда он касается соска, щекочущий импульс ударяет прямо в низ живота. Я судорожно выдыхаю, утыкаясь лицом в руку, и сильнее стискиваю пальцами кожаный ремень, удерживающий меня.

Ты можешь мне доверять. Они не понимают тебя так, как я, малышка. Расслабься.

— Скажи мне, кто на этой фотографии, chère.

Несмотря на его пугающее спокойствие, гораздо более собранное, чем раньше, в голосе всё ещё звучит жёсткая, непреклонная сталь.

Что-то отстранённо обаятельное, но с зловещим подтекстом.

Пока разум утягивает меня в нежеланные воспоминания, Тьерри продолжает удерживать меня в реальности.

— Нет, — выдыхаю я, пытаясь игнорировать покалывание под кожей, пока он играет с моей грудью.

К моему облегчению, он ведёт нож ниже, и, услышав треск ткани, я осмеливаюсь взглянуть вниз.

Он разрезает майку.

Вдоль. Посередине. Обнажая живот.

О, Боже.

Я пытаюсь представить, каково это — лезвие в животе. Я даже не помню, как ощущался удар в челюсть.

— Ты знала женщину на той фотографии?

Холодная сталь танцует вокруг пупка, медленно прокладывая путь к пуговице шорт.

— Скажи мне.

— Нет.

Когда ткань снизу дёргается, слеза скатывается по виску. Шорты сползают вниз, натягиваясь на разведённых бёдрах. Прохладный летний воздух касается обнажённой кожи, пока ткань впивается в плоть.

Холодная тупая поверхность — это рукоять ножа, которую он проводит вдоль моего открытого шва.

— Пожалуйста. Тьерри.

— Скажи мне то, что я хочу знать, и всё закончится прямо сейчас.

Вверх и вниз.

Медленными, осторожными движениями он проводит гладкой рукоятью. Что-то скручивается внутри живота. Но это не тошнота.

Что-то порочное. Опьяняющее. Пульсирующее.

Бёдра дёргаются, когда он ведёт рукоять ниже, описывая круги у входа.

Скользящее движение становится молчаливым, унизительным признанием предательства моего собственного тела.

— Такая мокрая.

Глубокий тембр его голоса у моего уха заставляет меня ещё сильнее спрятать лицо в сгибе руки.

— Тебе нравится эта пытка?

— Пошёл ты.

Смущающая правда в том, что мне нравится отвлечение.

То, как его действия каким-то образом гасят панику внутри, превращая страх во что-то незнакомое.

Во что-то желанное.

Что само по себе ощущается почти освобождающе.

Сильно.

С каждым прикосновением лезвия я всё дальше от чёрной бездны, готовой поглотить меня, и всё ближе к реальности настоящего момента.

Он снова ведёт рукоять вверх по шву и прижимает два пальца к моим мягким губам, раздвигая их, открывая меня ночи.

— Скажи мне остановиться, chaton, и я остановлюсь.

Раскаяние в его голосе звучит почти как мольба. Слова мужчины, разрываемого собственной совестью.

Я не могу.

О, Боже, я не могу.

И, должно быть, я больна, раз позволяю этому происходить. Настолько сломана внутри, что он вполне может просто добить меня.

Давление у входа — это округлая рукоять, угрожающая проникнуть внутрь. Маленькие пульсации умоляют её войти.

— Скажи мне, где ты взяла эту фотографию, Селеста. Мне нужно знать.

Из меня вырывается мучительный звук, и я выгибаюсь, грудь подаётся вверх. Часть меня хочет рассмеяться от абсурдности происходящего.

Мой мучитель теряет свою жёсткость, пытаясь терзать меня, в то время как вся власть остаётся у меня — через моё собственное наслаждение.

Это самое ошеломляющее чувство, которое я когда-либо испытывала в жизни.

Я растворяюсь в нём, двигая бёдрами в дразнящем ритме, что вызывает новую волну возбуждения, делая скольжение ещё более гладким.

— Чёрт, — слышу я его приглушённый голос.

Я открываю глаза. И вижу, что теперь им овладело нечто другое. Не менее тёмное.

Но с проблеском того, чего я не видела в этом мужчине с самого момента своего появления здесь.

Он теряет самообладание.

Облизнув губы, я тихо стону и извиваюсь ровно настолько, чтобы кора не разодрала кожу.

— Сделай это, — шепчу я в ответ. — Я хочу, чтобы ты это сделал.

Его бровь едва заметно дёргается, и, клянусь, зрачки у него полностью расширены, насколько я могу видеть.

Давление у входа сменяется самым кончиком рукояти. Я шире развожу ноги, чувствуя, как ткань шорт и трусиков впивается в кожу.

Он толкает её глубже внутрь меня, и у меня вырывается новый всхлип.

Глубже.

Глубже.

Так глубоко, что я наконец вскрикиваю и запрокидываю голову.

Вперёд-назад, он вгоняет рукоять ножа внутрь, а рельефная резьба на ней добавляет ровно столько текстуры, чтобы у меня перехватывало дыхание.

Этот влажный, непристойный звук с каждым движением становится унизительным саундтреком худшего акта предательства моего тела, пока он трахает меня этим предметом.

Звук его стона заставляет меня опустить взгляд вниз — туда, где он вытаскивает нож и отбрасывает его в сторону.

— Почему? Почему ты должна быть такой чертовски сводящей с ума?

Он срывает с меня шорты и трусики, но в этот момент я уже словно опьянена.

Пьяна от похоти.

Этот мужчина ни разу по-настоящему не причинил мне боли за всё это время, и что-то — я даже не знаю что — подсказывает мне:

Он не сможет. Он не станет.

Опускаясь передо мной на колени, он смотрит на меня почти благоговейно, а в его глазах мерцает что-то похожее на восхищение.

— У меня envie75 к тебе, chère.

Его пальцы впиваются в мои бёдра, раздвигая их ещё шире, и низкий мужской звук удовлетворения прокатывается у него в груди.

Тёплое дыхание касается кожи.

В ту же секунду, как его язык скользит вдоль моего лона, мой живот скручивается, а пальцы ног вонзаются в землю.

Никто. Никогда. Ни разу в жизни не делал мне кунилингус.

Мне бездумно засовывали пальцы внутрь наспех, но ещё ни один мужчина не проявлял ни малейшего интереса к моему удовольствию.

То, что обычно вызвало бы смущение от мысли о его рте на моей самой чувствительной плоти, исчезает из-за одного простого факта:

Мои руки буквально связаны.

Я тянусь против пут, чувствуя, как запястья опухают от силы, с которой я сжимаю кулаки. И снова я нахожу странную свободу в связанности.

Движения его языка совсем не похожи на рукоять ножа.

Теплее. Влажнее. Гораздо гибче.

Ощущение этого порочного маленького органа вызывает вспышку прямо в животе.

Внутри меня ноет пустота, требующая заполнения, и я трусь головой о грубую ветку, отчаянная. Голодная. Беспокойная. Обнажённая до предела. Грязная от внезапных желаний.

Желаний, которых прежде у меня не было: быть растерзанной. Разрушенной руками, удерживающими меня на месте для его пожирания. Я позволяю себе падать в эту нехоженую тьму, как Алиса, падающая в Страну чудес.

Я сдаюсь этому мужчине. Этому сильному существу.

Его искусному языку, губам и пальцам, которые словно знают тайны моих неизведанных фантазий.