Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери Страница 62

Сытный запах еды заставляет желудок скручиваться от тошноты.

Тёплая жидкость наполняет рот.

Я отворачиваюсь, чтобы закашляться и жадно вдохнуть воздух.

Ещё еда.

Отталкивая её, я переворачиваюсь на другой бок, дрожа.

Так холодно.

И голодно, но не по еде.

Пустая, зияющая пустота внутри умоляет быть заполненной, но чем именно — я не могу сказать.

Моё тело слабо. Конечности ледяные.

Одеяла не способны меня согреть, словно мои внутренности промёрзли насквозь.

Горячая кожа прижимается к моей, обжигающий жар разливается по мне, сквозь меня, словно интенсивные лучи солнца.

Твёрдая поверхность упирается мне в спину одновременно с тем, как руки заключают меня в крепкие объятия.

Я судорожно выдыхаю и поворачиваюсь, утыкаясь лицом в гладкую поверхность его груди.

Тепло его тела — это настоящий ад из уюта и защиты, окружающий меня.

Я не хочу уходить.

Сидя прямо в постели, я смотрю вниз на протянутую миску в вытянутой руке Тьерри.

Над ней поднимается пар, и мой желудок урчит от запаха горячего бульона.

— Как долго я была… такой?

— Прошла неделя.

— Я целую неделю ничего не ела?

— Я кормил тебя куриным бульоном и поил водой, когда ты могла это переносить. Но ела ты немного.

Целая неделя.

Моё тело холодное и липкое и измученное, будто пережило бесконечное похмелье.

Во рту пересохло до боли, и, сглотнув ком в горле, я отпиваю бульон из миски.

Его тепло согревает живот и притупляет голодную боль.

Насыщенный вкус задерживается на языке, и именно тогда я замечаю, что всё стало ярче.

Свет. Запахи. Вкусы.

Будто только сейчас я по-настоящему ощущаю мир, который раньше был приглушён тонкой дымкой.

— Ты ухаживал за мной всё это время.

Жгучее унижение обжигает щёки, потому что я даже не хочу представлять, через что ему пришлось пройти за последнюю неделю.

— Да.

— Лучше не станет, знаешь. Именно галлюцинации и заставили меня начать их принимать.

— Какие галлюцинации?

Я качаю головой.

— Неважно.

— Сейчас я не стану давить, chère. Но рано или поздно ты расскажешь мне всё.

— И почему ты так в этом уверен?

Вместо ответа он протягивает мне стакан воды, который я слишком жадно осушаю, проливая часть себе на шею.

Опустив взгляд, я замечаю ослепительно белую футболку, без сомнений принадлежащую ему, а движение бёдер подтверждает, что под ней на мне нет трусиков.

Гладкость кожи подсказывает, что в какой-то момент он, должно быть, побрил меня, хотя я ничего из этого не помню.

— Почему ты это сделал? — спрашиваю я, не поднимая на него глаз, боясь увидеть в них жёсткую правду. Искренность, с которой я сейчас не готова столкнуться.

— Сделал что?

— Забрал таблетки.

— Ты злоупотребляла ими.

— Ладно, а ты кто такой? Ходячая социальная реклама против наркотиков? Какое тебе вообще дело?

— Так уж вышло, что я видел, как человек, который был мне очень дорог, из-за них скатился в состояние, из которого уже нельзя было вернуть.

Этого я не ожидала.

Я ожидала чего-то эгоистичного, что больше соответствовало бы ему.

Например, что он просто не хотел смотреть, как я их принимаю.

Или что пакет слишком захламлял его комнату.

— Кто это был?

— Моя мать.

— Ты сказал “был дорог”. То есть её больше нет в живых?

— Нет. Несколько лет назад она покончила с собой.

— Мне жаль.

У волка всё-таки есть человеческая сторона. Почти слишком человеческая. Болезненно человеческая.

— Но это всё равно не объясняет, почему ты прошёл через всё это. Почему просто не вышвырнул меня?

— Я не собираюсь тебя вышвыривать. Во всяком случае, пока. Были некоторые допросы. Теперь ты у них на радаре.

— Освежи мне память. За последнюю неделю произошло слишком многое. Кто именно снова за мной охотится? И почему?

— Я ещё не до конца это выяснил. У меня тоже была масса дел за эту неделю.

— Отмывание денег, должно быть, действительно выжимает из тебя все соки.

— Да. Между этим и уборкой рвоты с дерьмом я практически выжат досуха.

Очередная волна смущения обжигает мои щёки.

— Я не просила тебя делать всё это. С таблетками я бы прекрасно справилась сама.

— До тех пор, пока они не закончились бы. А потом кто знает, на какие отчаянные выходки ты бы пошла.

— Что, боишься, что я сбегу к и выложу все твои секреты? Здесь же ничего нет. Куда мне вообще идти?

— В этом и заключается всё дерьмо зависимости. Ты и сама не знаешь, на что способна, пока не окажешься достаточно отчаявшейся.

Отвести взгляд — единственное, что я могу сделать, чтобы спрятаться от правды в его словах.

Ради таблеток я делала много отчаянных вещей.

Пугающих вещей.

— Я всё ещё хочу их. Это никуда не исчезнет. И когда начнутся кошмары? Я превращусь в грёбаный хаос.

— Я готов рискнуть.

— Ну да. Посмотрим. Знаешь, сколько людей я отпугнула за свою жизнь? Слишком много, чтобы сосчитать.

Поднявшись со стула, он упирается кулаками по обе стороны от меня и наклоняется ближе.

— Меня не так легко напугать, moiselle.

ГЛАВА 28

Селеста

Лучи палящего жара вытягивают по моей коже липкий слой пота.

Не сводя взгляда с двух зловещих глаз Моисея, торчащих над поверхностью воды, я засовываю дольку апельсина в рот и слизываю липкий сок с пальцев.

Назойливое жужжание комара щекочет ухо.

Один сильный шлепок оставляет ладонь влажной, и я вздрагиваю от жалящего укуса на шее.

Когда ты трезвая, всё раздражает в десять раз сильнее.

Жара и влажность настолько невыносимы, что кажется, будто я вдыхаю пар.

Я бы многое отдала даже за возможность окунуть в воду хотя бы палец, чтобы остыть, но не сомневаюсь, что Моисей тут же сделал бы из него неудовлетворительную маленькую закуску.

Полагаю, я могла бы спокойно охладиться внутри лодки, но целая чёртова неделя в этом месте, без какого-либо контакта с внешним миром, довела меня до состояния абсолютной скуки.

Скука рождает тягу.

И, к несчастью, помимо того, что Тьерри спрятал все безрецептурные лекарства, он ещё и запер алкоголь. И вредную еду.

Так что вот я здесь — ем грёбаный апельсин. Особенно последние два дня мне буквально хотелось выползти из собственной кожи.

Я, кажется, съела фруктов примерно на собственный вес.

Хотя, признаю, это беспокойство хотя бы отвлекает меня от галлюцинаций, я знаю, что меня ждёт.

Это лишь вопрос времени, когда белый череп с рогами снова вползёт на периферию моего зрения.

Тишина была худшей частью всего этого.

И, к сожалению, именно в тишине мой разум снова возвращается к тому, что произошло четыре ночи назад — когда он держал меня в своих руках, согревая.

Я стараюсь не думать о том, насколько комфортно чувствовала себя в тот момент.

Насколько это казалось простым и правильным, несмотря на унизительное осознание, что он видел меня в моём самом худшем состоянии.

С тех пор Тьерри, похоже, стал появляться ещё реже.

Что, откровенно говоря, совсем не помогает моей психике во всём этом.

Изоляция и одиночество этого места сами по себе ощущаются как симптом, постоянно раздирающий меня изнутри.

Мы почти не разговариваем даже мимоходом.

Он уходит ещё до того, как я просыпаюсь, и возвращается домой уже после того, как я ложусь спать.

Днём я роюсь во всех его вещах, в основном пытаясь найти нож, который мне дал Расс, но пока так и не наткнулась на него.

То, что я считаю его кабинетом, всегда заперт и, похоже, там какой-то серьёзный засов, потому что вскрыть эту чёртову дверь у меня до сих пор не получилось.

Если бы федералы когда-нибудь обыскали это место, единственной уликой, связывающей его с этим домом, была бы его грёбаная зубная щётка — и даже её он каждый вечер начищает до блеска в своём космическом корабле.