Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа Страница 5

— Хорошо сражался, — сказал он коротко. — Говорят, вы отбросили их далеко на запад и изрядно проредили их ряды.

Баянчур кивнул. Он не нуждался в длинных хвалебных речах. Он выполнил свой воинский долг. Они вошли внутрь шатра. Подношения, вино, кумыс, блюда из жареного мяса. Окружение Кагана уже собралось — советники, жрецы, вожди кланов. Все хотели видеть героя.

Элетмиш поднялся:

— Сегодня мы празднуем не только победу моего сына, но и союз с Поднебесной.

Он бросил взгляд в сторону сына:

— Император Тан согласился выдать свою дочь за моего сына — наследного хана Баянчура. Через три луны к нам прибудет принцесса.

Среди воинов зазвучал одобрительный ропот. Китайское родство — это золото, шёлк, дороги, дипломатия. Уйгуры понимали, что это — знак силы. Баянчур стоял, не выказывая ни радости, ни гнева. Он склонил голову — как положено. Но его острый взгляд впился в лицо отца.

Только когда шатёр опустел, и их осталось только двое, он повернулся к отцу. В его глазах бушевал шторм:

— Меня даже не спросили.

Элетмиш Бильге-каган сидел на ковре перед жаровнёй, разбирая карты караванных путей и даже не поднял взгляд на сына.

— Не было нужды, — спокойно ответил Каган. — Это твой долг.

— Не успел сменить кольчугу, а уже потерял свободу. Жена мне не нужна.

— Она нужна не тебе, а каганату. Ты — мой наследник. Ты будешь каганом. А каган не может выбирать, с кем спать. Он выбирает, с кем заключать союз, чтобы удержать степь в своих руках.

Элетмиш наконец поднял голову. Его взгляд был тяжёлым.

— Танская империя держится на волоске. Восстания на юго-западе, дунхуанский перевал нестабилен, а император окружён жадными вельможами. Он боится. И, как всегда, хочет купить верность шёлком и женщинами.

— Так пусть покупает, — бросил Баянчур. — Но не меня.

— Он просил гарантии. Он не верит словам. А нам… — Каган ткнул пальцем в карту. — Нам нужны торговые пути, металл и зерно. Если ты женишься на его дочери, он не посмеет нарушить союз, пока его плоть и кровь сидит у нас в шатре.

— Или мы, — медленно произнёс Баянчур, — окажемся связаны с его падением. Если его свергнут, мы окажемся втянутыми в чужую войну.

Каган кивнул.

— Возможно. Поэтому мы не должны этого допустить.

— Ты не оставляешь мне выбора, — тихо сказал Баянчур.

— У воина есть выбор: сражаться или нет и какому клану служить. — ответил Каган. — У хана — нет. У хана есть только обязанность перед его народом.

Баянчур молчал. В его груди тлела злость. Он знал, что отец прав. Но и себя он тоже знал.

— Я соглашусь. Ради каганата, — наконец сказал он. — Но не жди, что я приму её. Да и народ вряд ли встретит её с распростёртыми объятиями.

Элетмиш усмехнулся, но улыбка не затронула его глаз.

— Знаю.

Он на мгновение замолчал, а потом тихо добавил:

— Но ты сделаешь то, что должен. Это и есть зрелость.

— Зрелость, — хмыкнул Баянчур, — когда ты уже не волен распоряжаться собой.

— Добро пожаловать во власть, сын.

Глава 4

Личный шатёр Баянчура. Ставка Уйгурского Каганата. Весна 745 года.

Ночь в степи — не тишина. Это шорохи, крики ночных птиц, вой ветра, лязг оружия и негромкие переклички часовых. Но в этом шуме был покой — живой, полный смысла. Такие ночи Баянчур любил. Они напоминали, ради чего проливается кровь: ради этих редких мгновений, когда вокруг мирная степь, чистое небо, а его народ спит спокойно.

Хан отбросил занавесь шатра и вошёл внутрь. От него пахло конским потом, кумысом и кровью. Он снял сапоги, скинул пропылённую, тяжёлую одежду и шагнул к деревянной бадье у очага — широкому сосуду, наполненному подогретой водой с отваром горьких трав.

Рядом уже лежала свежая холстина и меховая щётка. Баянчур опустил руки в воду, зачерпнул и с шумом плеснул себе на лицо и грудь. Вода была горячей, с лёгким ароматом полыни и багульника. Она обжигала свежие царапины, но смывала пыль, кровь и усталость.

Он намочил щётку, провёл по плечам, по шее, по предплечьям — с нажимом, как будто сдирал с себя не грязь, а мысли. Под загорелой кожей перекатывались плотные мускулы, всё ещё напряжённые после боёв. Тело степного воина было сильным и поджарым. Руки знали тяжесть сабли и щита, спина — вес раненых товарищей, ноги — рваный ритм бесконечных походов, когда день за днём всё, что у тебя есть, — это седло, пыль и твоя сила воли. Баянчур был не украшением трона, а воином. Мужчиной, которого уважают не за титул, а за то, что он храбро идёт первым в бой.

Кожа покраснела. Вода в бадье потемнела. Омовение у кочевников не было ритуалом, как в Поднебесной. Это была необходимость. После боя мылись обязательно — чтобы смыть пыль, грязь, пот и чужую кровь. Оставь на теле хоть одну неочищенную царапину — загноится. А гниющая рана в походе — это уже не просто боль. Это слабость. А слабость в степи смертельно опасна.

Баянчур обтёрся куском плотной ткани и расправил широкие плечи. Штаны из плотной шерсти и сменная рубаха — грубая, из отбеленного войлока — уже ждали на сундуке. Он накинул её, и ткань на миг прилипла к горячей коже. Подхватив бадью, он подошёл к выходу из шатра. Наклонился и вылил тёмную воду в углубление у порога. Зола и земля жадно приняли её — без остатка. Как степь принимает кровь павших.

Вернувшись в шатёр, он сел у очага. Пар от горячих камней поднимался вверх, смягчая дыхание и заполняя пространство влажным теплом. Обычно он любил этот момент — короткий покой после сражения, когда отдыхают тело и разум. Но не сегодня. Сегодня в голове роились мысли — тяжёлые, навязчивые, невесёлые.

— Повелитель не спит? — раздался голос у входа.

Он подошёл к выходу и откинул полог.

Две девушки стояли в проёме шатра. Их наряды были богато украшены вышивкой и бронзовыми подвесками, а тонкие косы, переплетённые шёлковыми лентами, мягко касались плеч. Обе — дочери знатных уйгурских родов, выросшие при ставке Кагана. Высокая и длинноногая Басар. Она была старшей дочерью рода баргу — потомков прославленных воинов. И её подруга Гизем — младшая дочь советника Кюль-Тегина — влиятельного рода торговцев и старейшин.

Они склонили головы в знак уважения.

— Хан вернулся с победой, — мягко сказала одна из них, — и без награды?

— Может, мы поможем забыть пыль дороги и жар битвы? — добавила вторая, едва касаясь груди тонкими пальцами.

В их народе женщины могли сами выбирать, с кем провести ночь. И он тоже мог — принять или отказать. Мог сослаться на усталость. Или мягко отказать — без объяснений и без последствий.

Но внутри всё кипело.

Он знал, что согласился правильно — на этот союз, на женитьбу. Знал, что будет каганом, и понимал, что для него долг должен быть превыше личного желания. Но сейчас он просто хотел отвлечься. Хотел забыться хоть на миг. Главное — не нажить себе новых проблем. Он был не просто ханом. Он был наследным сыном Кагана. Любая его слабость могла стать оружием против него.

— Ни обещаний. Ни калыма, — сказал он глухо. — Только эта ночь.

— Мы и не ждём большего, — ответили они в один голос.

Занавесь за его спиной опустилась, отсекая посторонние звуки. Огонь в жаровне дрогнул. Тени скользнули по стенам.

Он вальяжно опустился на низкий тюфяк у очага — с меховой подстилкой и расшитым войлоком — и молча ждал. Тело ещё дрожало от нерастраченной ярости. Ему не нужна была ласка. Только страсть, в которой можно утопить то, что кипело внутри.

Басар и Гизем двигались с той грацией, что бывает только у женщин, знающих цену своему телу. Их жесты были страстны — словно танец, выученный и отрепетированный. Они приближались, не касаясь хана: скользили ладонями по талиям, по изгибам бёдер, по груди — раздевая, поглаживая, дразня. Одна стягивала с другой пояс, вторая — медленно спускала лямки туники, обнажая плечи, грудь и живот подруги. Это было не просто раздевание — представление. Словно они выставляли друг друга напоказ.