Одержимость. Девочка Сурового (СИ) - Альмонд Виктория Страница 41

Лина сидит в большом кресле у окна. За стеклом московская ночь, усыпанная огнями, но здесь, в комнате, царит свой, особенный мир. Его освещает лишь мягкий свет ночника, отбрасывающий теплые тени на ее лицо.

Она укачивает нашего сына.

Виктора Даниилович Сурового. Названного в честь моего отца. Человека строгого, молчаливого, но научившего меня главному – беречь свою семью.

Я думаю, он бы гордился.

Витя своей крошечной ручкой сжимает край маминого шелкового халата. Лина тихо напевает колыбельную. Она слегка покачивается, ее рыжие волосы, распущенные по плечам, отливают медью в приглушенном свете.

Я не двигаюсь, просто смотрю. И чувствую, как что-то огромное, теплое и невероятно сильное распирает мою грудь изнутри. Это любовь. Это воздух, которым я дышу.

Перед глазами всплывает картина какой же невероятно прекрасной Лина была на нашей свадьбе. Впрочем, она всегда самая красивая и желанная. Любимая моя.

Мы поженились на Мальдивах, на крошечном частном острове, под шепот океана. Лина стояла под аркой, увитой тропическими цветами, в простом, но до безумия элегантном платье, и смотрела на меня.

И в ее взгляде не было ни тени сомнения, ни страха. Только любовь и доверие.

Уже виделся ее округлившийся животик. Лина сияла особым, внутренним светом. Шарм будущего материнства делал ее хрупкой и могущественной одновременно.

Когда я надевал ей на палец обручальное кольцо, поверх того самого, с которым я сделал предложение, и положил руку на ее живот, дав клятву не только ей, но и нашему будущему, она заплакала. И это были самые счастливые слезы, что я видел в жизни.

Сейчас, глядя на нее с нашим сыном на руках, я вспоминаю все.

Первую встречу в этой резиденции, где она, испуганная официантка, уронила поднос. Ее упрямство. Ее страх. Ее побег в Сербию. Ту ночь в соборе, в снегу, когда я понял, что без нее – просто не существую. Ее слезы и смех. Ее «да», сказанное мне под бой курантов.

Она замечает мое движение, поднимает голову. Ее глаза встречаются с моими, и в них вспыхивает та самая искорка, что сводит меня с ума.

Она улыбается, усталая, но безмерно счастливая, и подносит палец к губам:

– Тшш… – почти уснул.

Я осторожно подхожу к ним. Смотрю на сына.

Потом поднимаю взгляд на нее.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

– Я тебя люблю, – так же тихо отвечает она.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку, потом в губы.

Беру на руки нашего спящего Виктора и бережно кладу его в колыбель, поправляю одеяло. Стою над ним еще несколько мгновений, просто слушая его ровное дыхание.

Лина медленно поднимается из кресла, и шелк халата мягко шуршит, сопровождая ее движение. Несколько шагов и вот она уже рядом, ее тепло проникает сквозь тонкую ткань моей рубашки.

Она заглядывает в кроватку, поправляет уголок одеяла, и все ее существо излучает такую нежность, что у меня перехватывает дыхание.

Я не могу удержаться и притягиваю ее к себе. Моя рука сама находит ее талию, привычно обвивая ее, ощущая под пальцами знакомый, изящный изгиб.

Лина доверчиво прижимается ко мне спиной, откидывая голову на мое плечо, и мы вместе смотрим на нашего спящего сына.

– Ты знаешь… – тихо говорю я, и слова рождаются сами, иду от самого сердца, от самой глубины души. – Раньше мой мир – это были сделки, власть и месть. Но сейчас… я точно знаю. Весь мой мир - это ты. И он.

Я слегка поворачиваю Лину к себе, чтобы видеть ее глаза, сияющие в полумраке любовью и слезами счастья.

Наклоняюсь и целую ее.

И в этом бесконечном поцелуе тают все слова, оставляя лишь одну непреложную истину: она мое вчера, сегодня, завтра и навсегда…

История Даниила и Алины подошла к концу.