Танец смерти (ЛП) - Лауд Наоми Страница 25

Я гонюсь за ровным, тягучим ритмом его слов почти так же отчаянно, как и за его прикосновениями.

Константина наносит последний удар по голове женщины — с широкой, блаженной улыбкой — и без всяких церемоний переключается на следующего человека, весело подпрыгивая.

— А потом я ощутил опьяняющий трепет твоего прикованного внимания, — рычит он мне в ухо. Теперь моя очередь тереться о его твердый член, и на этот раз я не в силах подавить низкий стон. Моя рука обхватывает его запястье, пока оргазм яростно нарастает, нарастает, нарастает. — И теперь я задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь снова испытать что-то похожее на это чувство, — я чувствую, как под моей ладонью бьется его пульс. — От одной этой мысли меня тошнит, — выплевывает он.

Я открываю рот от неожиданности, когда удовольствие взрывается ослепительным блаженством, и мои колени едва не подкашиваются от силы оргазма. Вольфганг трахает меня тремя пальцами, не останавливаясь ни на миг, ладонью на лобке жестко вдавливая меня в себя.

— Моя погибель, — его довольное урчание кажется почти извращённым, пока его пальцы всё ещё глубоко внутри меня. Кончик его носа скользит по моей шее. — Рада, что в этот раз я заставил тебя кончить? — задумчиво тянет он. Подается бедрами вперед, напоминая, насколько все еще тверд. — Помнишь, Кревкёр? — его тело напрягается, но губы остаются рядом с моим ухом. — Как ты подала мне свою киску, будто на серебряном блюде в «Маноре»?

Я замираю, в голове хаос, с губ срывается тихое:

— Что?..

Его смешок полон тьмы.

— Какая у тебя милая маленькая татуировка полумесяца на бедре, — хрипло издевается он, прежде чем вырвать руку из-под моей юбки и грубо оттолкнуть меня.

Я стою, задыхаясь, срывающимся голосом издавая стоны.

К тому моменту, как я оборачиваюсь, он уже растворился в толпе.

26

—

МЕРСИ

— Однажды я выцарапала кому-то глаз всего в двух дверях отсюда, — напевает Константина, переступая порог ателье нашей личной портнихи. Дверь придерживает ее прихвостень, Альберт. Пространство небольшое, с тяжелыми черными шторами на окнах и яркими цветочными обоями, покрывающими почти все стены.

— И я, по-твоему, должна удивиться? — отвечает Белладонна с легкой презрительной ноткой, пока мы обе следуем за ней внутрь. — Держу пари, проще перечислить места в Правитии, где ты никого не покалечила.

Холодность Белладонны по отношению к Константине можно было бы списать на старые семейные распри, но на деле её просто раздражает обаяние блондинки, и она терпит ее лишь в малых дозах. Обычно это я заставляю ее это делать — как сегодня. Константину, однако, никогда не заботило чужое мнение, как и распри между шестью правящими семьями.

Она хихикает и поворачивается к нам лицом, её юбка в складку розового цвета вращается при движении.

— Верно подмечено, Би.

Темперанс — портниха высшего света — появляется из глубины ателье в золотом муму, её вьющиеся каштановые волосы убраны в пучок. Сколько я себя помню, она всегда была старой. Я всегда немного удивляюсь, когда прихожу к ней и не чувствую, что в ее тени прячется смерть.

— Девочки! — восклицает она театрально. — Всегда так рада вас видеть, — она подходит сначала ко мне, кладёт руки на плечи, чмокает в щеку, а затем окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы. — Власть тебе к лицу, моя дорогая, — говорит она.

Её тон слишком мягок. Я не обращаю внимания на то, как от её комплимента у меня щемит в груди, и лишь натянуто улыбаюсь, быстро высвобождаясь из её объятий. Не смутившись моим молчанием, она подходит к двум другим девушкам, складывает руки, звеня многочисленными кольцами, и осматривает нас троих.

— До инаугурации меньше двух недель, — замечает она задумчиво. — Много времени вы мне не оставили.

— О, Темпи, я уверена, платья будут, как всегда, восхитительны, — щебечет Белладонна.

— Я была занята, — в тот же момент бормочу я себе под нос.

Обычно я бы вызвала Темперанс к себе, но сегодня утром мне отчаянно хотелось выбраться из Поместья Правитии.

Казни состоялись только вчера, но время, кажется, остановилось, погрузив меня в проклятое состояние неопределённости, в котором меня постоянно преследуют последние слова Вольфганга и волнующее ощущение от призрачности его прикосновений.

Это Вольфганг в тот раз был в «Маноре» и бросил меня возбуждённой.

Как это вообще произошло? Было ли это намеренно? Или просто странное и пугающее совпадение? И почему он раньше ничего не сказал?

Эти вопросы я должна задать Вольфгангу. Вместо этого я его избегаю. Не могу вынести мысли, что он скрывал это от меня почти месяц.

Его ход был просчитан. Он знал, что держит верх.

Моя рука дёргается у бедра, перед глазами появляются видения, как я вспарываю его от члена до горла. И все же, тревожнее всего, что тот же смутный огонь ярко пылает в глубине моего нутра. Мысль о его губах на моей коже вновь и вновь всплывает в сознании с тех пор, как он жестоко прошептал те слова мне на ухо.

Лёгкая дрожь пробегает по телу при воспоминании о той ночи.

Анонимность его языка на мне — горячего и требовательного. Его тёплые губы, сосущие клитор. Пальцы, впивающиеся в бёдра. Ни одну связь в «Маноре» я ещё не помню так живо. И особенным оказался… он.

— Мерси? — слышу я и резко перевожу взгляд на Белладонну. — Ты вообще слушаешь?

Я сохраняю нейтральное выражение лица, но внутри пульс учащается. Бесит, что меня застали за грёзами о Вольфганге. Взгляд скользит по комнате, и я понимаю, что Темперанс скрылась в глубине ателье, оставив нас наедине, а Белладонна с Константиной устроились на фиолетовом диванчике у стены с зеркалами.

Я бурчу: — Что? — и усаживаюсь на противоположный диван, лицом к ним.

Белладонна тихо вздыхает, её медные волосы мягкими волнами ниспадают на грудь, а вязаное платье с длинными рукавами цвета нарциссов красиво облегает тело.

— Я сказала, мы в этом году ничего не сделали для твоего дня рождения, нужно отметить, — произносит она с улыбкой.

Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.

— У меня нет настроения праздновать.

— Ну пожалуйста, — она мягко смеётся в ответ. — Хватит быть такой…

— Невероятно скучной, — договаривает за неё Константина.

Белладонна цокает языком.

— Тинни правильно говорит.

Я сужаю глаза, обращаясь к Константине.

— Кстати, спасибо за цветы, — ядовито бросаю я.

Она хихикает, прикрыв рот ладонями, и два высоких хвостика падают ей на лицо.

— А как ты догадалась, что это я?

— Ты не особо старалась быть незаметной, болванка.

— Какие цветы? — встревает Белладонна.

Мой взгляд скользит к ней.

— Тинни прислала мне цветы, — бесстрастно говорю я. — Сделала записку, будто они от Вольфганга.

Константин разражается ещё более громким хохотом, и когда к ней присоединяется Белладонна, я готова выцарапать глаза им обеим.

Темперанс возвращается и прерывает мои кровожадные порывы. Игнорируя их приступы смеха, она жестом указывает мне на небольшую подиумную подставку перед зеркалами.

— И как тебе? — спрашивает Белладонна, на этот раз чуть серьёзнее.

Я смотрю на неё через отражение, пока Темперанс возится, перепроверяя мои мерки. Прикусываю губу, прежде чем спросить:

— Быть у власти? Или делить её с… — я замолкаю, слова кажутся горькими на языке. — …с Вольфгангом?

— И то, и другое? — отвечает она с лёгким вопросительным пожиманием плеч.

Мой разум невольно вспоминает о вчерашнем дне, о том, что было до этого, и я снова испытываю отвращение. Обдумываю ответ, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Терпимо, — наконец говорю я.

—

Уже за полночь, когда я возвращаюсь домой.

Не следует называть это домом, но моё отвращение к слову ничего не изменит в том, что Поместье Правитии будет моей официальной резиденцией на следующие два десятилетия.