Танец смерти (ЛП) - Лауд Наоми Страница 17

Он аккуратно складывает газету и с хлопком опускает её на стол. Проведя рукой по короткой бороде, делает долгий глоток чая, и мой взгляд невольно — снова — опускается к его кадыку, который двигается при глотании. Вставая, он опирается кулаками о стол, и его шёлковая пижама низко свисает на бёдрах. Наклонившись вперёд, он пригвождает меня к месту своим пристальным взглядом.

— Ты, наверное, замышляешь мою смерть за закрытыми дверями, — его рот искривился в оскале. — Я твою замышляю. Однако советую тебе вести себя в публичных местах так, будто мы одна команда. Поняла?

Я со всей силы швыряю чашку на стол, чай расплескивается.

— Не смей мне приказывать, Вэйнглори. Ты не выше меня и никогда не будешь.

Его взгляд становится ледяным, он позволяет напряжённой тишине окутать нас, пока его оскал не превращается в враждебную улыбку.

— Я с нетерпением жду твоего падения, Кревкёр. В тот день, когда твой бог наконец придёт за тобой, чтобы унизить через единственное, что ты любишь больше себя — смерть, — Вольфганг холодно смеётся, на уголке губ блестит золотой клык. — Я буду танцевать на твоей ничтожной могиле.

Развернувшись, он вылетает прочь, и у меня на кончике языка вертится ответная угроза, но я проглатываю её, пытаясь унять беспорядочное биение сердца. Надоели эти детские перепалки.

Я бы предпочла смотреть, как он медленно истекает кровью от удара ножом в живот.

Да. Это было бы куда приятнее.

Я позволяю этой мысли успокоить меня и доедаю завтрак в тишине, страшась предстоящего утреннего интервью.

19

—

ВОЛЬФГАНГ

Добавляя последние штрихи к образу, я поправляю золотую цепочку на воротнике моего индивидуально пошитого костюма и рассматриваю своё отражение в высокой зеркальной плите от пола до потолка. Я специально забрал это зеркало из Башни Вэйнґлори. Если уж я уступаю Мерси покои правителя, пусть у меня будет хоть что-то родное. Пусть будет зеркало.

В груди вспыхивает раздражение. Мне не следовало так легко отдавать ей комнаты. Не после того, что она со мной сделала. Я оказался во власти отвратительной человеческой слабости, в тот момент, когда держал её за руку и она вздрогнула, а я понял, что она ранена. Упав в жертвенную яму, она поранилась. И хотя каждая клетка во мне жаждала увидеть её страдание, я опешил. Словно меня потянула невидимая сила.

Что же в её боли заставило меня дрогнуть?

Что бы это ни было, я уступил покои, и теперь тошнотворный привкус сожаления преследует меня.

Эти комнаты должны были быть моими. А вместо этого я живу в семейных покоях, не как гордый лидер Правитии, дарованный богами, а как бесполезное дополнение.

Я морщу лицо от отвращения и шагаю назад, не отрывая глаз от зеркала. Мой взгляд останавливается на бледных царапинах на щеке чуть выше начала бороды.

Я бы убил человека за гораздо меньшее, не говоря уже о том, чтобы изуродовать мое прекрасное лицо, как это сделала Мерси.

Отвратительное варварское создание.

Есть две вещи, которые удерживали меня от бесконечных вспышек ярости всю эту неделю, пока мне приходилось делить пространство с Кревкёр. Первая — интуитивное понимание, что Мерси не так уверена при свете публики, как пытается казаться. По тому, как она вела себя на встречах всю неделю, это видно: титул ей, возможно, интересен, но, по сути, она мизантроп.

Я не утверждаю, что знаю её до малейших деталей, но мы выросли в одних и тех же кругах. И я готов поставить всё семейное состояние на то, что она предпочла бы провести вечер со своими драгоценными трупами, чем публичную сторону роли новоиспеченного правителя.

А я что? Я буквально рождён для этого.

Говоря о… близости — хотя моё безразличие к Мерси с момента Лотереи было охвачено пламенем искренней ненависти — я всё ещё не забыл, что произошло в ночь перед Конклавом.

Признаюсь, ощущение её тёплой, тугой киски могло затуманить мои чувства к ней — хотя бы на несколько дней. Это было труднопереносимое увлечение, приправленное изрядной долей отвращения к самому себе.

К счастью, её поведение на Лотерее стерло все остатки влечения.

И ещё одно: сохранение в тайне факта о том, что именно я был за ширмой в ту ночь, — единственное, что ещё удерживает меня от безумия. Я не хотел рассказывать ей об этом раньше, если бы наши судьбы не переплелись. Но теперь это будет полезный козырь в рукаве, и мне не терпится его разыграть, встревожить её разум и отхватить кусок власти из её холодных, узурпирующих рук.

—

Позднее утро, но если судить по небу, то полночь: тучи такие густые, что света почти не видно. Ливень хлещет стеной, но Клэр, ведущая интервью, настояла на фотосессии прямо у Поместья Правитии. Пришлось согласиться, как бы ни было мерзко. Всё-таки здание — воплощение нашей новой власти.

Четыре огромных зонта, сомкнутые над нашими головами и держащие их сотрудники Вэйнглори Медиа, кое-как спасают от ледяных потоков. Но я стою слишком близко к Мерси, и вода просачивается в туфли.

Вишня и жжёный миндаль.

Я будто чувствую вкус. Дождь замкнул нас в отдельный мир, и её запах не уходит никуда, кроме как прямо мне в лёгкие.

Это невыносимо.

Хочу вырваться из-под этих зонтов и позволить дождю смыть с меня этот смрад.

Клэр, с безупречной укладкой и жемчужным ожерельем, улыбается мне снизу вверх. Она стоит в стороне, но под навесом, в то время как фотограф настраивает камеру. Как профессионал, она пытается заполнить тишину пустой болтовнёй. Но я едва слушаю. Тишина Мерси звучит громче любого шума за оградой Поместья Правития.

Внимание ей неприятно, но хотя бы одета она как надо. Как всегда, в чёрном. Сегодня на ней гладкое платье чуть ниже колена. Единственный цвет на её бледной коже — лёгкий румянец на скулах и пухлые алые губы. Я чуть не подавился, когда заметил, что на ней те же туфли на шпильке с жемчугом, что и в тот вечер, когда Константина устроила свой маленький безумный званый ужин. С тех пор я стараюсь не смотреть на её ноги.

— Готовы? — бормочет фотограф из-за камеры.

Одного объектива достаточно, чтобы я по привычке встал в нужную позу. Рука легко опускается на поясницу Мерси, то же движение, что я проделывал бесчисленное количество раз с другими женщинами.

Она напрягается, и я сам вздрагиваю, осознав ошибку. Но толпа, собравшаяся вокруг нас несмотря на дождь, ясно дает понять: руку убирать нельзя, это вызовет подозрения. По тому, что Мерси никак не реагирует, я понимаю — она помнит мое предупреждение. Мы должны выглядеть командой, а не врагами. И часть меня хочет воспользоваться моментом, подразнить ее, как кошка дразнит умирающую мышь.

Насколько далеко я смогу зайти, пока она не сорвется?

Мысль мгновенно гаснет.

Ладонь жжет, словно сама кожа знает: мне не стоит ее касаться. Я продолжаю улыбаться, излучая безупречное обаяние, а вспышки камер слепят. Мои пальцы за ее спиной сжимаются в кулак.

— Великолепно, — Клэр сияет своей безупречной улыбкой, ее карие глаза мечутся между мной и Мерси. — Какая пара! Давайте закончим интервью внутри?

Мерси словно давится от ее слов, но молчит. Резко щелкнув пальцами в сторону одного из моих сотрудников, велит ему держать над ней зонт и, не оглядываясь, поднимается по широким ступеням входа.

Я невольно слежу за ее фигурой, пока она не скрывается внутри, а потом осторожно подношу ладонь под дождь. Влага с шипением снимает с кожи пылающий след. Я делаю несколько глубоких вдохов — наконец-то нет этого аромата. Натягиваю на себя классическую маску Вэйнглори и следую за ней внутрь.

—

Я усаживаюсь на дальний край бархатного дивана; Мерси — на противоположной стороне. Мы смотрим на Клэр, расположившуюся напротив в гостиной. Вот уже сорок пять минут мы отвечаем на ее пустые вопросы. Я сам отобрал их заранее, но скука и поверхностность от этого не исчезают.