Необратимость (ЛП) - Хартманн Дженнифер Страница 105

― Мне так жаль. ― Мои глаза наполняются слезами, от эмоций перехватывает горло. ― Это прекрасный дом.

― Да, ― выдыхает она, на мгновение замешкавшись. Эти слова трудно, так трудно произнести. ― Кто-то будет здесь счастлив.

Я смахиваю набежавшую слезу.

― А где твои собаки?

― Они побудут с моей мамой, пока я собираю вещи. Так проще уладить все дела.

― Ты переезжаешь к ней?

Легкий кивок.

― На некоторое время, во всяком случае. Мне нужно встать на ноги, а ипотека здесь оказалась слишком большой, чтобы покрыть ее на мою зарплату в банке. Я подумываю о том, чтобы найти что-нибудь подешевле. Не могу представить себе, как можно опуститься до еще одной квартиры. Собакам нужен двор, чтобы бегать, а я просто… ― Ее глаза затуманиваются, по лицу пробегает боль. ― Со мной все будет в порядке. Восстановление требует времени, ты же знаешь?

― Ты знаешь, что да. ― Я подхожу ближе, перекидывая свои длинные волосы через плечо. ― Если тебе нужна помощь с переездом, я могу прилететь в любое время. Я сама сейчас в процессе переезда. Мы купили дом, требующий ремонта, примерно в часе езды к востоку от Сан-Франциско.

― Мы?

― Да. ― Прочистив горло, я прикусываю щеку. ― Айзек. Он…

Все.

Но я не могу произнести это слово ― не хочется говорить о своем «всем», когда Эллисон собирает разбитые останки своего «всего».

― Он ― мужчина, с которым я встречаюсь, ― заканчиваю я, отводя глаза. ― Мы познакомились… в плену.

Ее глаза вспыхивают.

― Ого.

― Не совсем начало волшебной сказки, но все… хорошо. Действительно хорошо. ― Я жду, что она вздрогнет, отступит, замкнется в себе и застынет. Часть меня испытывает необходимость извиниться или хотя бы смягчить остроту моего неуместного признания. ― Я имею в виду, мы вроде как…

― Я так рада за тебя, Эв.

Мои глаза снова наполняются слезами. Ее слова звучат искренне, а на губах расцветает улыбка, сияющая, настоящая и честная. Я бросаю еще один взгляд на фотографию, ощущая, как чувство вины и облегчения борются в моей груди.

― Ты не одинока, ― шепчу я, слова выходят дрожащими, но подлинными. Мой взгляд возвращается к ней. Сердце колотится, я тянусь к ее руке, переплетая наши пальцы. ― Я здесь ради тебя.

Ее нижняя губа дрожит, когда она сжимает мою руку в ответ.

― Я тоже никогда не хотела, чтобы ты оставалась одна. Боже, я пыталась, я так старалась дотянуться до тебя, быть рядом, когда …

― Я знаю, ― хриплю я, и слезы начинают литься потоком. ― Я не была готова.

Вот почему это так болезненно.

Никто не был готов, никто не ожидал такого. Это выходит за рамки извинений и поверхностного напряжения. Мы уже не те же самые люди.

И все же… это так.

Я думаю о том, что однажды сказала мне Куини:

― Одни люди растут, другие регрессируют. Когда растут, они становятся лучшей версией того, кем они уже являются. А когда регрессируют, это значит, что они слишком напуганы, чтобы расти.

Но люди на самом деле не меняются ― ни в своей сути, ни в своих проявлениях. Эллисон все еще Эллисон, а я все еще Эверли. То, что связывало нас когда-то, никуда не делось. Наш опыт и шрамы оставили на нас свой след, определили нас так, что мы не можем этого отменить… но, возможно, это уже не имеет значения.

Мое лицо морщится, когда до меня доходит правда, более ясная, чем когда-либо.

Я сокращаю разрыв.

Ее руки распахиваются в тот момент, когда я начинаю двигаться к ней, и я прижимаюсь к ее груди, заключая в крепкие объятия.

― Мне так жаль, что я ушла. ― Я крепко прижимаю ее к себе, и слезы текут не останавливаясь. ― Мне жаль, что я не смогла простить тебя достаточно быстро. Если бы я поступила по-другому, возможно, он все еще был бы…

― Нет. ― Эллисон отстраняется и берет мое лицо в ладони. ― Это не твоя вина. Ты ни в чем не виновата.

Мое горе выливается судорожными, мучительными рыданиями.

― Он так старался найти тебя… спасти.

И я смотрела, как он умирает, я видела, как он истекает кровью на моих глазах. Еще один фрагмент моего прошлого, унесенный ветром.

Я чувствую себя виноватой. Я чувствую себя раздавленной.

Эллисон сжимает мои бицепсы, ее руки дрожат, а тушь стекает по лицу.

― Эверли, ― бормочет она. ― Он делал то же самое для тебя.

Горе ― такая сложная штука.

Оно может обрушиться на нас, как сильный прилив, утягивая на дно, а затем отпустить с резким, жестоким вздохом. Иногда оно тихое ― невысказанная тяжесть, которая остается, незаметная, но постоянная. Оно может кричать, а может шептать, напоминая нам о том, что мы потеряли и чего никогда не сможем вернуть. Оно не исцеляет.

Оно учит.

И вслед за этим наступает неожиданный покой ― тот, который приходит с болезненным пониманием того, что некоторым нашим частям суждено оставаться сломанными.

Я смотрю на Эллисон, ее залитое слезами лицо все еще является отражением той девушки, которую я когда-то называла своей лучшей подругой, и понимаю, что мы обе сломлены.

― Как ты думаешь, для нас уже слишком поздно? ― Это вопрос для нее, для вселенной, для меня. Мне нужно знать, есть ли еще шанс все восстановить, взять зазубренные кусочки того, что у нас было, и создать что-то целое ― или хотя бы что-то, что не будет ранить так глубоко.

Она крепче сжимает мои руки, словно пытаясь удержать нас обеих в настоящем моменте.

― Никогда не бывает слишком поздно, ― говорит она. ― Пока мы еще здесь и хотим попробовать.

Ее слова ― спасательный круг, проблеск надежды. Я киваю, боль в груди невыносима, но почему-то мне не так одиноко.

― Я хочу попробовать.

Ее губы складываются в грустную, горько-сладкую улыбку.

― Тогда начнем сейчас.

Это не решение, но это начало.

И впервые за долгое время мне кажется, что этого достаточно.

Мы пьем чай на ее кухонном острове, сидя бок о бок на двух барных стульях. Наши слезы высыхают, голоса звучат увереннее, а истории, которыми мы делимся, становятся чуть менее тяжелыми. Она спрашивает меня об Айзеке, и на этот раз правда звучит менее виновато, когда я рассказываю ей о том, что я называю нашей… эволюцией.

Это не идеальный роман. То, что связывало нас в самом начале, останется навсегда. Наши призраки не исчезнут, а прошлое не растворится только потому, что мы этого хотим.

Но, возможно, смысл в том, чтобы научиться жить с ними. Айзек ― не мое спасение, а я ― не его. Мы стали более спокойными, более уравновешенными — две разбитые души, которые учатся быть единым целым рядом друг с другом, даже если трещины никуда не делись.

― Звучит сложно, ― говорит Эллисон, проводя пальцами по ободку своей кружки. ― Но в то же время в некотором роде идеально.

― Да. ― Я улыбаюсь. ― Мы просто каким-то странным образом подходим друг другу. И что-то подсказывает мне, что мы будем вместе долгое время, как бы это ни выглядело.

― Брак? Дети? ― Она вздергивает брови, ее глаза становятся ярче. Как будто мое маленькое счастье каким-то образом заражает ее.

Мои щеки теплеют от этой мысли.

― Мы никуда не торопимся, но… ― Я тереблю край блузки, пальцами поглаживая низ живота. ― Я бы не отказалась когда-нибудь завести семью.

Возможно, я бы остановилась на доме с третьей спальней, идеально подходящей для детской, а возможно, и нет.

Эллисон улыбается, и на ее щеках появляются ямочки.

― Миру нужно больше любителей пауков. Купите им лупу и один из этих наборов для ловли насекомых, как только они научатся ползать.

Я смеюсь, и наши слова обрываются, пока мы потягиваем чай и погружаемся в тишину, которая больше похожа на дружеские объятия, чем на пропасть. А когда утро сменяется днем, Эллисон ставит наши кружки в раковину и смотрит на меня с другой стороны острова.

Появляется намек на улыбку.

Она наклоняется к умной колонке и говорит:

― Алекса, включи «The Scientist» группы Coldplay.

На один резкий удар сердца у меня перехватывает дыхание, грудь сжимается. Я закрываю глаза, погружаясь в давние, мрачные воспоминания. Но когда звучат первые ноты, и моя подруга встречает меня на краю кухни, меня охватывает знакомое тепло. Что-то более сладостное по своей сути.