Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа

Наташа Айверс

Клятва Хана

Пролог

Шатёр наследного хана Баянчура. Уйгурский каганат. Осень 745 года.

Он грубо распахнул полог шатра и толкнул её внутрь. Никаких придворных. Никаких свидетелей. Никаких приличий.

Теперь можно было не притворяться.

Он смерил её взглядом — холодным, чужим, оценивающим.

— Кажется, перед тем как отдать тебя, они забыли выбить из тебя горделивость и непокорность, — произнёс хан медленно, по-уйгурски.

Она молчала. Ни слёз. Ни мольбы. Ни страха. Только выпрямленная спина и прямой, беззащитно смелый взгляд.

Она приняла свою судьбу. Но не смирилась.

Он задержался взглядом на её свадебном наряде. Тонкий, струящийся шёлк цвета распустившейся сливы. Рукава, расшитые золотыми нитями и жемчугом, тянулись до пола. На шее — ожерелье из белого нефрита, гладкого и матового, того самого камня, который в Поднебесной считался символом чистоты, добродетели и небесного происхождения. Он знал: такие украшения разрешалось носить только женщинам из дома императора — и лишь по особому указу. Волосы собраны в сложную причёску, усыпанную шпильками в форме фениксов и магнолий.

Слишком красивая. Слишком тихая. Слишком гордая.

Он чувствовал, как что-то тёплое, почти… нежное прокралось внутрь и заскреблось изнутри — точно запертый зверь, выл и царапался когтями из самого нутра. Он мгновенно подавил это. Раздавил, как мерзкого насекомого, посмевшего вылезти из укрытия. Такие вещи нельзя допускать. Такие чувства — опасны. Особенно к чужеземной девчонке, только что выданной ему в жёны, как политическая разменная монета.

Он шагнул ближе и — зачем-то — снова заговорил. Хотя знал: она не понимает уйгурского.

— Раз уж мы теперь женаты, — бросил он глухо, — стоит ли откладывать то, что всё равно неизбежно? Скрепим союз. Сейчас.

Он сам не понял — это был приказ или предупреждение.

Его глаза стали холодными, как полированная бронза. На скулах заходили желваки. Он злился. Не на неё — на себя. Он ведь хотел быть терпеливым. Ещё до свадьбы говорил себе: даст ей время привыкнуть, приглядеться, понять, с кем имеет дело.

А потом всё рухнуло. Стоило ей появиться — и он потерял равновесие.

Как только они вышли из-за пиршественного стола, он сорвался. Поспешил. Повёл себя не как хан, а как голодный мальчишка, увидевший игрушку и захотевший ею завладеть. Моя. Никому не отдам.

«Вот же шайтан!» — в сердцах выругался про себя сын Кагана. Он сам себя не узнавал.

Он пытался заставить себя поверить: «Она такая же. Такая же, как остальные».

Но глаза — слишком ясные. Ресницы — слишком длинные. Губы — сочные, манящие. Хотелось коснуться, чтобы узнать, каковы они на ощупь — тёплые ли, мягкие ли, настоящие ли. Тело — налитое, живое, упругое несмотря на кажущуюся хрупкость.

И в нём уже поднималась буря. Стихия, которую, он начал подозревать, утолить сможет только она сама.

Но вслух он сказал другое:

— Ну, давай посмотрим, что мне передали.

Принцесса замерла. Всего на миг.

Он уловил это — тонкий, почти невидимый укол. Будто он её оскорбил. Не словами — отношением. Тем, что говорил о ней, как о вещи. Пусть ценной, но всё же — вещи.

Но ему, наследному хану, было всё равно. По крайней мере, он изо всех сил пытался убедить себя в этом.

Она быстро опустила глаза. Как учили. Как положено. Чтобы спрятать вспыхнувшие на лице страх и растерянность. А потом — подняла взгляд. Медленно. Наблюдая за ним из-под ресниц. И стояла. Прямо. Без движения.

Как будто это не он приказывал, а она — позволяла.

Хан подошёл ближе. Почти вплотную. Его шаги были беззвучны — как у хищника, выбравшего момент для броска. Он поднял руку — неторопливо, с ленивой грацией. Пальцы сомкнулись на тонкой ткани, скрывавшей её грудь.

Полупрозрачный шёлк, расшитый цветами сливы и нитями цвета нефрита, дрогнул под его пальцами.

А потом — резкий рывок. Хруст. Ткань соскользнула с плеч. Тяжело собралась у запястий. Шёлк, как кандалы. Она не дрогнула. Но тело её предавало: грудная клетка вздымалась, подбородок подрагивал, сердце стучало слишком громко.

И всё же — лицо оставалось непроницаемым.

Она не заслонилась. Не отвернулась. Сжала кулаки. Стиснула зубы. Устояла. Когда-то она стыдилась своих форм. Избегала зеркал. Слишком полная грудь, слишком крутые бёдра и тонкая талия. Слишком… женственная.

Но Ма Суань — наставница, наложница в прошлом — однажды сказала: «Такая грудь сделает мужчину беспомощным. Это не слабость, госпожа. Это — оружие». И Ли Юн запомнила. С того дня она училась владеть телом, как мечом.

Сейчас она видела: он смотрел. И не мог отвести глаз. Смотрел дольше, чем хотел. Дольше, чем должен. И она это запомнила. Это не она должна стыдиться. Это он. Он — тот, кто не увидел в ней женщину. Только трофей. Добычу. Они стояли друг напротив друга.

Она — юная, красивая, обнажённая до пояса, но не сломленная. Он — хищник, у которого впервые дрогнули пальцы.

И тогда она вспомнила слова Ма Суань: «Мужчина — это лук. Натянешь слишком туго — сломается. Слабо — не выстрелит. Но если поймаешь нужное напряжение… он полетит в тебя стрелой». Она видела, как его взгляд опустился и рука потянулась к ней. Он хотел дотронуться до её груди. Она приготовилась. К грубости. К боли.

Но… его пальцы дрогнули. Хан сжал кулаки. Костяшки побелели. Он хотел что-то сказать — или сделать. Но не сделал.

— Брачная ночь окончена, — глухо бросил он. — Тебе принесут одежду взамен испорченной.

Он резко развернулся и вышел. Полог шатра колыхнулся и упал, как занавес.

Тишина.

Ли Юн не шевелилась. Только спустя несколько долгих ударов сердца — выдох. И одна-единственная слеза. Она скатилась по щеке — тёплая, но не жалобная. Её мысли были холодны. Чётки. Ясны.

Она не проиграла. Нет.

«Ты должна быть ветром, Юн, — говорила Ма Суань. — Не стеной. Не огнём. Ветер пронзает — и остаётся в груди».

Она станет для него ветром. Ветром степи. Он не заметит, как начнёт искать её глазами. Как перестанет спать спокойно. Как будет видеть её во сне. Он запомнит эту ночь.

И с неё начнётся путь Ли Юн.

К его сердцу.

К месту, которое она займёт — в его жизни. В его душе.

Месту, достойному принцессы.

Глава 1

Хоугун (внутренний дворец — резиденция жён и наложниц императора). Империя Тан. Лето 735 года.

Она никогда не забудет свой последний день в дворце. Тени фонарей дрожали на стенах.

Когда она сбегала от нянек, то всегда бежала к маме. Мама пахла сладко, как цветы сливы, а её мягкие руки всегда находили лицо доченьки, скользили по волосам, и весь мир становился светлее.

Вот и сегодня она сбежала, чтобы разузнать, как поправляется мамочка. Она кралась босиком, скользя вдоль стен, прячась за высокими ширмами, за массивными колоннами с драконьими головами. Её сердце билось так громко, что, казалось, его услышат.

Но она всё равно шла.

Она не должна была быть здесь. В комнате сегодня пахло по-другому. Горьким. Кислым. Чем-то неправильным. Но мама обрадовалась, когда увидела её — в её глазах промелькнула слабая искра жизни.

И только когда раздались шаги в коридоре, мама кивнула ей на ширму.

Ли Юн замерла за высокой перегородкой, стараясь не дышать, не шевелиться, не выдать себя даже вздохом. Она знала, что её ищут. Но никто не догадается искать здесь — в последнем месте, куда ей бы разрешили ступить.

Вошёл Он.

Она видела его со спины. Его тёмные одежды с вышитыми золотыми драконами отражали свет фонаря. Видела его руки — длинные, с тонкими, сильными пальцами.

Она не видела его лица, но видела лицо мамы. И слезу, скатившуюся по её щеке.

— Её достанут, — прошептала мама. — Если не сейчас, то позже. Спаси её!

Он молчал.

Девочка не понимала, почему.