Пламя - Наталия Джастер Страница 92

Пока мысли Джерина витали где-то в другом месте, а Авалея была сосредоточена на чтениях, волнение поползло по моим конечностям. Я должен был знать, что мое терпение пойдет на убыль. Как наркоман, я сдерживал себя до нужного момента.

Придворные зааплодировали, а затем разразились шквалом шепота, когда появился Элиот, отделившись от группы рассказчиков на обочине. Естественно, он обзавелся собственными поклонниками по всему континенту. Люди слышали о нем еще до его прибытия сюда, его голос и баллады были известны.

Теперь двор мог увидеть лицо знаменитости, что еще больше подсластило это блюдо. С его небритыми чертами, атлетичным телосложением, золотистыми волосами, собранными в пучок на затылке, и татуировкой лютни, пылающей под вырезом его вязаного пуловера, мужчина мог бы очаровать цементную стену. И действительно, харизма Элиота балансировала на грани между мальчишеской и мужественной, ангельской и крепкой, а его привлекательность была менее пугающей или настораживающей, чем у Вашего Покорного Слуги. И, как хороший фокусник, за последние несколько месяцев он научился владеть этими качествами.

Ревущее пламя затемняло силуэт Элиота, и все же я заметил, как он заговорщически подмигнул Бриар. Прижав лютню к груди, пальцы менестреля пробежались по струнам. Поток музыки вырвался из инструмента, мелодия поплыла по библиотеке. Пальцы Элиота ныряли, раскачивались и перебирали струны, вызывая волнение среди зрителей.

И все это еще до того, как он открыл рот. Но когда он это сделал, клянусь, каждая фигура подалась вперед, упиваясь медом его тенора. Это, а еще слова. Мы с Элиотом выбрали для него куплет, а затем определили ноты, которые ему нужно было взять. И, будучи родом из Весны, он пропел отрывки вместо того, чтобы просто их прочесть.

В кои-то веки я был не против не быть в центре внимания. Пока лютня и голос менестреля притягивали всеобщие взгляды, я начал действовать хитро. Поднявшись с кресла, я прокрался к краю зала и миновал книжные шкафы, по длинному пути обходя комнату, чтобы оказаться на стороне Бриар.

Она сияла, глядя на Элиота, ее прекрасное лицо было поглощено его тенором и историей. Поскольку принцесса сидела одна, вне поля зрения своей матери и принца, я преодолел расстояние незамеченным. Схватив табурет из случайного угла, я поднялся на помост, затем поставил табурет рядом с ее креслом с высокой спинкой, убедившись, что устроился в нескольких дюймах позади него.

Бриар резко вдохнула. Кожа на ее плечах покрылась мурашками.

Мои губы искривились. Мне не нужно было ничего говорить. Она знала меня достаточно хорошо.

Быстро ее тело расслабилось в кресле. Она продолжала отворачивать голову, но ее голос прозвучал слабо и благоговейно:

— Ты выбрал мою книгу.

Да. Каким бы спорным он ни был для этих людей, финал ее серии содержал суть, которой оказалось необходимо поделиться с двором. Мы с Элиотом составили основные отрывки, а менестрель сделал все остальное.

Аромат Бриар одурманил мои чувства, и хотя озорство и желание приманили меня сюда, сейчас я просто хотел быть рядом с ней. Смотреть на нее. Впитывать ее суть. На мгновение мне захотелось притвориться, что нам не о чем больше думать, кроме как о музыке, истории и ее значении.

Когда я ничего не сказал, не смог сказать, Бриар прошептала:

— И ты знаешь язык.

Да. Это была еще одна грань, которую мы добавили к представлению. Ведь Элиот пел на древнем языке нашего континента — певучем, как ветер, текучем, как вода, глубоком, как земля, и всеобъемлющем, как огонь. Хотя это искусство и умирало, Осень и Зима были единственными Сезонами, которые все еще использовали этот язык: первая — ради его традиционной ценности, вторая — в академических целях.

Мало кто в Весне говорил на архаичном языке. И хотя Бриар не удивила лингвистическая беглость Элиота, она не знала о моих способностях.

Я задержался позади нее, достаточно далеко, чтобы избежать обнаружения, но достаточно близко, чтобы прохрипеть в саму раковину ее уха. Пока Элиот пел, я переводил слова.

— Послушай, любовь моя, историю о том, как мы начались.

Нежная улыбка украсила ее губы.

— Давным-давно, — перевела она в ответ, — тысячи закатов и рассветов назад.

Книга начиналась с истории нашего континента. Столетия назад четыре семени проросли в жизнь на огромных расстояниях друг от друга и содержали в себе души четырех божеств. Одно расцвело в землю дикой флоры, другое — в острова и океаны, третье — в леса, пылающие красками, а четвертое — в морозный пейзаж альпийских гор. Так эти всемогущие души назвали себя Весной, Летом, Осенью и Зимой.

Сезоны.

Из этих стеблей, береговых линий, корней и снегопадов возникла новая жизнь, от людей до фейри, гигантов, сатиров, нимф, русалок и бесчисленного множества других существ. Сезоны объединяли их, пока не приблизилась враждебная эпоха, когда каждая культура — кроме людей — вступила в битву за господство. Это показало тьму и свет нашей истинной природы. Свет был нашим творением, но тьма была нашим уроком.

И так мы стали Темными Сезонами.

Будучи единственной группой, сохранявшей нейтралитет, люди выжили в бойне после того, как остальные исчезли или перебили друг друга. Наша популяция росла, основывая дворы и королевства. Традиции, культуры и общества расширялись. Весна стала нацией артистизма и сексуальности, Лето — амбиций и проницательности, Осень — самоанализа и мастерства, а Зима — изобретательности и интеллекта. Они стали нашими краеугольными камнями, ставящими разум превыше всего остального. Отсутствие контроля и здравого смысла погубило наших бывших соседей, и мы поклялись не повторять ту же ошибку.

В то время никто не был исключен или осужден. Согласно истории, все изменилось, когда неизвестная фигура начала пропагандировать едкую ненависть по отношению к тем, кто не соответствовал этому произвольному стандарту. Увы, именно этот человек придумал фразу «прирожденный дурак». И вот в чем заключался этот блядски невежественный провал. Так называемые «прирожденные» — предполагаемые «безумцы» и «простаки» — были признаны мерзостями, ошибками природы, чьи души не соответствовали культурному канону Сезонов.

Обузы. Отщепенцы. Угрозы.

Неконтролируемые и непостижимые. Те, кто нарушал предполагаемый порядок вещей.

Всемогущие Сезоны подарили нам природу со всей ее красотой и ужасом, ее ростом и разрушением. И все же наш мир верил, что стихийные бедствия, такие как наводнения и лавины, были необходимым балансом, созданным Сезонами. Люди не могли это контролировать.

Но предполагаемая «мерзость» в виде невинного человека? Наши предки решили, что необходимо либо исправить это — не задумываясь о том, нуждается ли это вообще в исправлении, — либо найти