Сберечь тебя. Бессмертие для Дракона - Арина Рекк Страница 9

Глава 4

Тяжело вздохнув открываю глаза и встаю из окончательно остывшей ванны. Полотенца мне не выдали, а мочить новую одежду жалко, лучше постою немного, обсохну. Пока я отмокала в ванне, за окном наступила ночь, и в узкое окно проникает совсем мало света. Мне это не мешает, глаза к темноте уже привыкли, но я так и не достала колючку из пятки, да к тому же становилось прохладно. Зябко поежившись и стараясь не наступать на больную ступню, подхожу к узкому окну в надежде отыскать наружные створки. Выглядываю во двор и забываю про все на свете, застыв при виде ночного леса и неба. Звезды над головой такие яркие и большие, словно нависают прямо над макушками деревьев. Небо настолько непривычное, что если бы незнакомец не говорил на крианском, я бы точно решила, что попала в другой мир. Откуда такие звезды? Небо над островом, где два года я жила как пленница, тоже усыпано звездами, но то миллиарды крошечных точек. Тут же их заметно меньше и они как желтые вишни, будто вот-вот сорвутся и упадут в руку. Но не их свет освещает тропический лес. Обычные тропики ночью превратились в волшебный, сказочный уголок. Широкие листьях и стволы напоминавших пальмы деревья, свисающие с них лианы, стелящиеся у самой земли низкие кусты, все вокруг насколько хватает глаз в противовес небу щедро усыпано сиреневыми и синими мерцающими огнями. Светлячки лениво перемигиваются, а я стою, покрытая гусиной кожей с головы до ног, и боюсь сделать движение, чтобы не потревожить эту красоту.

Не знаю сколько прошло времени, пока я впитывала в себя волшебство чужого мира, но в себя меня приводят тихие шаги за спиной. Зная уже, что мой то ли друг, то ли враг умеет ходить совершенно бесшумно, резко оборачиваюсь, готовая хоть в окно выпрыгнуть. Но это оказался Ринар. Снова подошел со спины, но в этот раз постарался быть услышанным. Намерено?

Он не сказал ни слова, но я, преодолевая смущение и напоминая себе, что ничего нового мужчина на моем теле не найдет и вряд ли вообще посмотрит куда-то ниже плеч, заторопилась к оставленным на треснувшей пополам раковине вещам. Не глядя на мужчину, разворачиваю выданную мне ранее одежду. Поборов порыв потереться о чистое, пахнувшее свежестью белье лицом, натягиваю рубаху и просторные трусы, которые больше напоминают шорты. Задумалась было остаться так для экономии хорошей одежды, но под взглядом светлых глаз решаю не умничать и натягиваю на себя все выданное, включая огромные теплые носки, в которые пришлось заправить слишком длинные штаны.

— С размером промахнулся, — улыбается Ринар едва заметно.

Боже, да почему он такой добрый?! Дал выспаться, накормил, помыл, одел! Еще и переживает, что одежда не по размеру? Тут точно какой-то подвох.

— Идем, — снова отрывистый приказ и он уходит, не проверяя иду я следом или нет.

Я, конечно же, иду. Хромаю, если точнее, потому что теперь слишком темно, чтобы обрабатывать ногу.

— Голодный? — спрашивает, когда мы оказываемся все в том же зале. Втягиваю носом воздух, ощущая запах жаренного мяса и едва не давлюсь слюной. Сто лет не ела мяса.

Оглядываю помещение в поиске источника дивного аромата, невольно отмечая произошедшие небольшие изменения: яркое пламя в камине и прибавление у обеденного стола. Раньше его подпирал только один простой стул, сейчас рядом с ним стоит второй с кованной изящной спинкой. И снова совершенно не подходит к интерьеру. А еще на столе стоят две простые железные тарелки и мятая накрытая кривой крышкой кастрюля.

Киваю, отвечая на заданный вопрос.

— А я себя считал неразговорчивым, — бросает с очередной полуулыбкой Ринар и пересекает большое почти пустое помещение, направляясь к столу.

Я бы с радостью погрелась с тарелкой у камина, но решаю, что чем дальше я скромничаю, тем лучше, потому что огонь в огромном камине такой, что там с легкостью можно зажарить человека. Версия о каннибализме заиграла новыми красками. Ринар в мою сторону, как, собственно, и в сторону камина, даже не смотрит, колдуя у неприметно стоящего вдоль стены буфета. Достает оттуда грубо испеченный хлеб, два железных кубка и кувшин, тоже железный и видавший виды.

Видя, что я топчусь на месте, кивает на один из стульев. Сам размещается на соседнем, разливая из кувшина в стаканы и придвигая к себе тарелку с едой. Отламывает от булки ломоть.

— Приглашение ждешь?

Сейчас язвить о вензельках не хочется. Хочется кушать.

Подойдя к выделенному месту, сажусь на выделенный мне стул и едва не захлебываюсь слюной при виде тушенного мяса и незнакомых ярко-зеленых овощей в тарелке. Чтобы не выдать себя, торопливо хватаю стакан и отпиваю приличный глоток. Боялась, что тут алкоголь, но по вкусу какой-то сок или компот. Видя, что хозяин странного полуразрушенного замка взялся за вилку, повторяю за ним.

На острове мы ели грубо выпиленными из дерева ложками, и вилка лежит в руке как нечто инородное, непривычное. Но чем дольше я смотрю на зажатый в руке прибор, тем отчетливее понимаю, что не чуждо, просто немного забыто. Цепляю первый кусок, особенно отчетливо чувствуя прожитые в рабстве годы. Они резонируют с всплывающими из далекого прошлого ощущениями, расшатывая нервы и едва обретенное душевное равновесие. Снова спешу отвлечься, отправляю мясо в рот и закрываю глаза, едва успев сдержать стон от божественного вкуса тающего на языке мяса. Жую тщательно, бесконечно жалея, что придется проглотить. Но тут же накалываю на вилку новую порцию, не забыв про мягкий, напоминающий варенную картошку, квадратик овоща. А потом еще порция, и еще, и едва успеваю глотать.

— Не торопись. Там еще есть.

Замираю. Киваю. Уговариваю себя остановиться и есть с б о льшим достоинством, жую нарочито медленно в попытке если уж не набить пузо до отвала, то хотя бы растянуть удовольствие от поглощения еды. Так стараюсь, что в какой-то момент слышу собственное сопение. Обреченно прикрываюсь ладонью, стараясь, чтобы движение получилось как можно более ненавязчивым, но на Ринара не смотрю, чтобы не напороться на насмешку в зеленых глазах. И хотя меня снова швыряет в другую крайность и я совсем не чувствую себя несчастной, я не могу допустить найти в глазах накормившего меня человека жалость. Чужая жалость имеет свойство вскрывать затягивающиеся нарывы. Я не люблю страдать. А страдать в такие редкие минуты спокойствия и умиротворения как сейчас не люблю вдвойне.

Доев последний кусок, с трудом перебарываю порыв облизать тарелку. Я больше не в плену, нужно приучать себя быть нормальной