Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро Страница 9

Жар меньше, чем ночью. Но ещё есть.

— Кто разрешил тебе вставать?

— Я сам.

— Ошибка.

— Я хотел дать тебе хлеб.

Он протянул свёрток.

Я посмотрела на этот кусок. На его тонкие пальцы. На то, как он сжимал хлеб, будто это не еда, а важный дар, который надо донести любой ценой.

— Спасибо, — сказала я.

Он насторожился.

— Ты его съешь?

— Съем.

— Тебя кормили?

— Водой и лепёшкой.

— Хельга сказала, ведьмам много не надо.

— Передай Хельге, что ведьмы после ночной смены едят как волки.

Хальвдан моргнул.

— Ты правда ведьма?

— Нет.

— А сердца ешь?

— Только кашу. Если мне наконец её дадут.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

Потом уголок его губ дрогнул.

Не улыбка ещё. Тень улыбки.

И мне вдруг стало так больно, что пришлось опустить глаза.

Этот мальчик должен был лежать под присмотром, пить воду маленькими глотками и спать. А он тащил хлеб женщине, которую все называли ведьмой. Не потому что понимал, что я сделала. Не потому что мог защитить.

Просто потому что ребёнок помнил: кто-то сидел рядом с ним ночью, когда ему было страшно дышать.

— Хальвдан, — сказала я, — мне нужно тебя послушать.

Он сразу напрягся.

— Зачем?

— Проверить дыхание.

— Я дышу.

— Я заметила. Но хотелось бы, чтобы ты продолжал.

Он нахмурился, но позволил мне приложить ухо к его спине. Нормально послушать без фонендоскопа было невозможно, но хоть так. Вдох. Хрип. Ещё вдох. Не катастрофа. Но далеко не хорошо.

— Кашель есть?

— Немного.

— Пьёшь?

— Пиво не дали.

— И правильно. Воду?

Он поморщился.

— Вода плохая.

— Знаю. Но пить надо.

— Тора сказала, отвар лучше.

— Тора многое сказала. Ты будешь пить воду.

— Ты споришь с Торой?

— Я сегодня спорила с ярлом, старым жрецом, рыжебородым медведем и половиной дома. Тора в этом списке уже почти отдых.

Хальвдан снова посмотрел на меня тем серьёзным взрослым взглядом.

— Ты не боишься отца?

Я хотела соврать.

Сказать: нет, конечно.

Но он был ребёнок. А детям лучше не лгать там, где они и так видят правду.

— Боюсь.

— Но говоришь ему.

— Иногда страх не причина молчать.

Он задумался. Потом тихо сказал:

— Отец говорит, мужчина терпит.

— Иногда мужчина пьёт воду, когда у него жар, и ложится в постель, потому что лекарка сказала.

Хальвдан насупился.

— Я наследник.

— Наследники тоже умирают от глупости.

Он возмущённо вдохнул — и снова закашлялся.

Я подала ему чашу. Он попытался отвернуться.

— Пей.

— Не хочу.

— Мне тоже много чего не хочется. Например, быть связанной в сарае. Но мы оба сейчас будем делать неприятные вещи.

Он взял чашу двумя руками и сделал маленький глоток. Потом ещё один.

— Молодец.

Он нахмурился сильнее.

— Я не маленький.

— Не маленький. Упрямый.

— Как отец?

Я помедлила.

— Очень похоже.

Хальвдан опустил глаза на деревянный нож. Провёл пальцем по тупому лезвию.

— Он сердился?

— Когда?

— Ночью. Когда я умирал.

— Ты не умирал.

— Все думали.

Я села рядом с ним на лавку. Осторожно, чтобы не спугнуть.

— Он боялся.

Хальвдан быстро посмотрел на меня.

— Отец не боится.

— Боится.

— Нет.

— Да. Просто у него лицо такое, будто страху запретили выходить наружу.

Мальчик молчал.

За тонкой стеной пристройки кто-то прошёл. Я сразу напряглась. Хальвдан тоже услышал, но не испугался. Наверное, привык к шагам в этом доме.

— Моя мать умерла, когда я родился, — сказал он вдруг.

Я застыла.

Слишком рано. Слишком прямо.

— Кто тебе сказал?

— Все знают.

Конечно. В таком доме даже молчание знало больше, чем ребёнку можно было вынести.

— Это не значит, что ты виноват.

Он сжал деревянный нож.

— Я не сказал, что виноват.

— Но подумал.

Его губы дрогнули. Он отвернулся.

Вот теперь он снова стал шестилетним. Больным, худым, слишком рано обученным не плакать.

Я очень осторожно положила ладонь рядом с ним на лавку. Не на плечо. Не обняла. Нельзя. Он мог испугаться. Или решить, что жалость — это слабость.

— Дети не убивают матерей своим рождением, — сказала я тихо.

Он молчал.

— Иногда взрослые умирают. От болезни. От крови. От ошибок других взрослых. Но не потому, что ребёнок появился на свет.

— Ты знаешь?

— Да.

— Откуда?

Я посмотрела на свои чужие руки.

— Я много раз видела, как люди рождаются. И как умирают. Больше, чем хотела бы.

Хальвдан повернулся ко мне.

— Ты точно не ведьма?

— Точно.

— Но ты знаешь больше Торы.

— Не всё. Просто другое.

— Откуда?

Я усмехнулась.

— Из очень далёкого места.

— За морем?

— Дальше.

— За землями франков?

— Ещё дальше.

— Там женщины спорят с ярлами?

— Там у нас нет ярлов.

Хальвдан посмотрел так, будто я сказала, что у нас нет солнца.

— А кто говорит людям, что делать?

— Слишком много людей. И обычно все сразу.

Он задумался над этим странным мироустройством. Потом вдруг протянул мне деревянный нож.

— Возьми.

Я не взяла.

— Зачем?

— Если кто-то придёт.

Горло перехватило.

Маленький мальчик. Деревянный нож. Попытка защитить ведьму от собственного дома.

— Оставь себе, — сказала я. — Мне больше нужна твоя помощь.

— Какая?

— Вернуться в постель и не умереть от собственного героизма.

Он даже почти улыбнулся.

И в этот момент дверь распахнулась.

Холод ударил внутрь. На пороге стоял Эйрик.

За его спиной — воин, бледный от ужаса, и Аста, которая смотрела в пол так, будто готовилась к наказанию.

Эйрик не сразу сказал что-то.

Он увидел сына. Меня рядом с ним. Чашу в его руках. Хлеб на моей коленке. Деревянный нож.

Лицо его стало таким, каким было у бухты.

— Хальвдан.

Мальчик попытался вскочить.

Не смог. Закашлялся.

Я удержала его за плечо.

— Не вставать.

Эйрик шагнул вперёд.

— Убери руку.

— Нет.

Все в дверях замерли.

Я подняла на него глаза.

— У него жар. Он слабый, у него кашель. Если вы сейчас заставите его вставать, чтобы показать, какой он послушный наследник, ему станет хуже.

Эйрик смотрел на мою руку на плече сына.

— Он не