Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн - Виолетта Вейл Страница 9

— Тоже не помнишь?

Я подняла на него взгляд.

— Что вы хотите услышать, господин?

Он чуть прищурился.

— Правду.

— Какую именно?

На этот раз пауза была длиннее. Но я уже зашла слишком далеко, чтобы отступать в лепет. Если он проверяет меня, то и я должна понять, чего он от меня хочет: разоблачить, запугать, использовать?

Кайрен выпрямился.

— Хороший вопрос, — произнёс он тихо. — Ты не отвечаешь, как Мара.

— Может, потому что я едва не умерла?

— Может. А может, потому что ты больше не та, кто лежала вчера ночью на камне у служебной лестницы без сознания.

По спине прошёл ледяной озноб.

Значит, это был не просто несчастный случай, как говорила Тора. Он сам меня видел. Или нашёл. Или приказал проверить. Я почувствовала, как по телу разливается опасное, бессмысленное желание встать и бежать. Куда? Из дворца? Из мира? Из этой комнаты, где каждый его вопрос был как тонкое лезвие?

— Посмотри на меня, — сказал Кайрен.

Я подняла глаза.

— Я не стану звать магов прямо сейчас, — произнёс он. — Не стану передавать тебя Зеркальной канцелярии и не стану приказывать запереть в подвале. Пока не стану. Но в обмен ты перестанешь тратить моё время на полуправду.

Слова прозвучали всё так же спокойно, и от этого было особенно страшно. Маги. Канцелярия. Подвал. Он перечислял это без угрозы, как варианты, лежащие у него под рукой. И я вдруг очень ясно увидела, как мало мне нужно, чтобы исчезнуть окончательно. Одно неверное слово. Один неправильный взгляд. Один чужой интерес.

— Я не знаю, что со мной произошло, — сказала я медленно, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Это правда. Я помню своё имя. Помню работу. Помню… многое. Но не всё. Некоторые вещи выпали. Некоторые будто стали другими. А некоторые я, наоборот, вижу слишком ясно.

— Следы, — сказал он.

Это не было вопросом.

Я кивнула.

— Да, господин.

Он помолчал.

— Раньше это тоже было?

— Не у меня, — ответ вырвался раньше, чем я успела его отфильтровать.

Его взгляд стал острее.

— Интересно. А у кого?

Я поняла, что ошиблась, но вернуть слова было уже нельзя.

— У… Мары, наверное, — произнесла я тише. — У той, какой она была раньше. Иногда тело знает раньше меня. Будто руки помнят то, чего не помню я.

Он долго смотрел на меня, и впервые за всё время в его лице мелькнуло нечто похожее на настоящее удивление. Не сильное. Едва заметное. Но оно было.

— Значит, ты сама понимаешь, что изменилась.

— Разве это можно не понять?

— Некоторые предпочитают не замечать очевидного.

— Во дворце это, похоже, полезный навык, — сказала я и тут же прикусила язык.

Но Кайрен не рассердился. Только уголок его рта дрогнул — не в улыбке, скорее в признании удачного попадания.

— Быстро учишься.

— Приходится.

Он отошёл к окну, на секунду повернувшись ко мне полубоком. За стеклом темнел вечерний двор, и на его фоне фигура Кайрена казалась ещё жёстче. Я вдруг подумала, что он, наверное, тоже никогда не расслабляется полностью. Ни на минуту. И от этой мысли он стал чуть менее похожим на ожившую угрозу и чуть больше — на живого человека. Опасного, но живого.

— Скажи мне, — произнёс он, не оборачиваясь, — что ты увидела ночью. Не утром у ведра. Не на лестнице. Ночью.

Я сжала губы. Значит, он знает и про ночь. Или хотя бы догадывается, что всё началось там.

— Я не помню всего, — сказала я. — Только куски. Чёрная вода. Голос женщины. Приказ стереть следы. И… страх. Очень сильный. Такой, что трудно дышать.

— Ещё?

Я закрыла глаза на миг, вытаскивая из глубины тот обрывок, от которого до сих пор холодело внутри.

— Слова: «Девчонка больше никому не расскажет».

Тишина после этого стала почти осязаемой.

Когда я снова подняла взгляд, Кайрен уже смотрел на меня. Очень внимательно. Но теперь в этом внимании было что-то новое. Не только подозрение. Серьёзность. Как будто одна часть его головоломки встала на место.

— Ты кому-нибудь это говорила? — спросил он.

— Нет.

— И не скажешь.

— Если это спасёт мне жизнь, — ответила я, — то нет.

— Это не спасёт тебе жизнь, — произнёс он ровно. — Но, возможно, отложит твою смерть.

Честность у него была какой-то особенно неприятной. Никаких утешений. Никаких ложных обещаний. Только голый, холодный смысл. И всё же почему-то именно это заставило меня поверить ему больше, чем если бы он начал уверять, что всё будет хорошо.

— Почему вы меня не выдаёте? — спросила я.

Он не ответил сразу.

— Потому что ты полезнее живой и неофициальной, чем мёртвой и оформленной по всем правилам, — сказал наконец Кайрен.

Я невольно усмехнулась. Сухо. Без радости.

— Очень обнадёживает, господин.

— Это и не должно обнадёживать.

Он вернулся к столику, взял бумаги, пролистнул один лист и будто между делом спросил:

— Как звали мать Мары?

Мир на секунду качнулся. Я смотрела на него и понимала: он не перестал проверять. Ни на миг. Даже сейчас, когда мы уже, казалось бы, сказали достаточно.

— Я не помню, — тихо ответила я.

— Вот именно.

Кайрен отложил бумаги.

— Ты не Мара. Не полностью.

Слова прозвучали вслух впервые, и от этого реальность вдруг стала резче. Воздух. Стены. Свет свечей. Моё чужое тело. Всё собралось в один неоспоримый факт, который уже нельзя было притворяться не замечать.

— А вы хотите узнать, кто я? — спросила я.

— Я хочу понять, опасна ли ты.

— Для кого?

— Для тех, кто привык считать западное крыло слепым.

Это был самый честный ответ из всех, что я от него слышала. Я медленно вдохнула.

— Я не хочу никому вредить.

— Хорошее начало для лжи.

— А для правды?

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Для правды тоже.

Я устала настолько, что страх начал смешиваться с раздражением. От недосыпа, боли, неизвестности и того, что он всё время говорит так, будто уже на три шага впереди.

— Тогда давайте проще, господин, — сказала я. — Вы думаете, что я одержима? Что в Мару кто-то вселился? Что я сошла с ума? Что я что-то скрываю? Я не знаю, какой ответ вас устроит. Но я знаю одно: если бы я хотела причинить вред, я бы не сидела здесь и не отвечала на вопросы. Я бы уже искала, как сбежать из этого дворца.

— И ты не ищешь?

На этот раз я всё-таки не удержалась от короткого, невесёлого смешка.

— А есть куда?

Вот теперь он действительно почти улыбнулся. Почти. Мельчайшим движением. И