Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро Страница 9

Я осеклась. Откуда она узнала про качели? В моём рассказе этого не было. Холодный ветерок коснулся затылка, и я посмотрела в её светлые, лучащиеся странным знанием глаза.

— Откуда… вы знаете про качели? — голос сорвался на шёпот. — Это что, всё правда? Я действительно в прошлом? И отец Сергий настоящий? И сейчас… — я сглотнула тяжёлый ком, — действительно восемьсот восемьдесят третий год?

Авдотья кивнула, и её платок чуть сполз на лоб.

— Всё так. Призвали вас из далёкого будущего ритуалом крепким, на древней силе замешанным. И всё для того, чтобы освободить мир от нечисти, которая распоясалась, почуяв слабину. Скопилось её много в самой столице, душит она людей, а те и не видят, только сохнут да злобятся. Но про это тебе отец Сергий лучше поведает. Да гость тот, что сейчас едет сюда.

Я во все глаза смотрела на неё. Мозг лихорадочно цеплялся за одно-единственное слово.

— «Вас»? — переспросила я, подаваясь вперёд. — Значит, я не одна? Кто они и где?

— Пятеро, — спокойно ответила знахарка, поправляя миску на столе. — Пять душ, и у каждой дар свой имеется, под особые дела заточенный. Увидишь их потом. Раскидало вас по разным местам, как зёрна по полю. Да только скоро в одном месте будете, как науку познаете да силу свою принимать станете. А сейчас, девонька, давай дальше: про качельки рассказывай.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором, вопреки идеальному зрению, которое подарил мне этот переход, всплыла та старая, размытая картинка из детства. Скрип. Запах железа, и то томительное чувство полёта, которое внезапно оборвалось ударом о землю.

Глава 7

Я отставила пустую миску. Тепло от горячих щей и калиток наконец-то добралось до кончиков пальцев, согревая руки. И вместе с ним, пришло какое-то странное спокойствие. Авдотья сидела рядом. Она слегка прищурилась, приготовившись слушать дальше.

— Мне было девять, — начала я. Мой голос звучал ровно и доверительно, словно я зачитывала протокол из старого дела в архиве, но внутри всё равно всё сжималось. — Лето в Москве тогда было душным. Друзья разъехались. Я томилась от одиночества, целыми днями читала или рисовала. И тут пришёл Костик. Он был из Санкт-Петербурга, к бабушке на каникулы приехал. Она в соседнем дворе жила.

Посмотрев на свои чистые, лишённые шрама и маникюра пальцы, продолжила:

— Он позвал на новую площадку. Меня туда одну не пускали — далеко, только со взрослыми. Мне ужасно хотелось посмотреть на неё, я ведь только из окна видела эти яркие конструкции. Крикнула маме, что посижу во дворе, и, хлопнув дверью, побежала за приятелем. Совесть немного царапала: знала, что нарушаю запрет. Но Костик умел убеждать. Обещал, что только разок качнёмся и сразу назад — никто и не заметит.

Авдотья слушала, чуть прикрыв глаза, словно видела ту московскую площадку моими глазами.

— Мы прибежали туда. Там было полно детей, шум, крики. Но одни качели стояли свободными. Они были тяжёлые, сделанные «стульчиком» с высокой спинкой и приступкой внизу для ног. Я села, а Костик встал на эту приступку, лицом ко мне. Мы начали раскачиваться. Вы знаете, это ощущение, когда взлетаешь и внутри всё замирает от восторга? Нет, наверное. Откуда? Мы хохотали, подлетая всё выше, мир вокруг мелькал. А потом он крикнул, что теперь моя очередь качать. Мы решили поменяться местами прямо на ходу, не останавливаясь. Всё шло хорошо, я уже почти перехватила поручни, но вдруг в голове что-то щёлкнуло, закружилось… и я полетела вниз.

Я замолчала на мгновение, чувствуя, как во рту пересохло.

— Помню, как все вокруг ахнули. Чей-то возглас. Я лежала на земле, пытаясь втолкнуть в себя глоток воздуха, но у меня так и не получалось. Небо вертелось перед глазами, как калейдоскоп. Кто-то крикнул: «Не поднимай голову!». Конечно, я её подняла. И в этот момент качели, возвращаясь по инерции, ударили меня в лоб. Темнота наступила мгновенно.

Пришла я в себя уже при врачах скорой. Костик, бледный как полотно, убежал за моими родителями. Мама примчалась первой. Она ругалась, кричала от страха и злости. А я просто молчала, не понимая, где я и кто. А потом появился папа. Выбежал из дома в одной тапке, так торопился… Он просто обнял меня и начал успокаивать. И вот тогда я разрыдалась, прижимаясь к нему. Горько, навзрыд. Мне было бесконечно жалко себя и страшно, что мир вокруг стал каким-то не таким.

Потом был двадцать один день в больнице. Врачи удивлялись — череп остался цел, хотя болт на приступке был огромный, он должен был меня просто убить. Сказали — «сотрясение мозга». Но именно после этого зрение начало стремительно падать. В школу я вернулась в очках. С каждым годом всё хуже и хуже. Иногда оно пропадало полностью, и перед глазами плыли только круги и тени. Зато слышать я стала намного острее. Говорят же, когда одно чувство отнимается, другое обостряется.

Я слабо улыбнулась Авдотье, ожидая какой-то оценки. Но она лишь задумчиво жевала губы.

— Пятна, говоришь… круги… — произнесла она, глядя куда-то сквозь меня. — Ты в щель между мирами заглянула, девонька, пока душа твоя на миг из тела выскочила от удара-то. В ту самую секунду он к тебе и прицепился. Тот, кто свет твой жрать начал. Твоими глазами он на мир смотрел, да силу твою пил. А ежели плакать начинаешь, так из тебя «вкусная вода» льётся. Для него это — самое то.

Я замерла. Здравая логика пыталась сопротивляться, но память услужливо подсовывала факты.

— А ведь знаете, бабушка… — прошептала я. — После того падения я заметила: как только поплачу, мне становится физически плохо. Будто сознание сейчас потеряю, ноги ватные становятся. Я ведь так и научилась давить в себе слёзы. Как только чувствую, что подступают, начинаю дышать часто-часто и считать до десяти. Старалась не ругаться ни с кем, учиться идеально, лишь бы учителя не кричали. И с парнями не связывалась — от них одни неприятности. Только вот Дима был… спокойный. Никогда голоса не повышал. Да и вообще он ко мне относился как к старому табурету. Вроде бы выбросить надо, но вдруг пригодится…

Я посмотрела на Авдотью, и в моей голове, наконец, сложился пазл. Вся моя «правильная» и серая жизнь была не моим выбором. Это была диета для существа, которое сидело внутри.

— Значит, — я с трудом сглотнула, — всё это время