Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс Страница 9

Оберон стоял, тяжело дыша, огнетушитель всё ещё сжат в руке. Мышцы на его спине и плечах дрожали от напряжения. Цепь звенела с каждым вдохом.

Я поднялась на колени, ёжась от боли в ноге. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что в ушах звенело.

– Что… что за херня… – выдохнула я, глядя на тела. – Что это было?

Оберон бросил огнетушитель. Металл со звоном покатился по полу. Он повернулся ко мне, и в золотых глазах плескалось что-то тёмное.

– Гримы, – произнёс он, и голос звучал устало. – Низшие фейри. Твари, которые ползают в тенях и пожирают падаль. – Он посмотрел на мёртвые тела, и его губы изогнулись в презрительной усмешке. – Жалкие создания. Обычно их держат на привязи, как собак. Кто-то натравил их на меня.

– Кто-то… – Я оторвала взгляд от серых тел, посмотрела на него. – Кто?

Его челюсть сжалась.

– Те, кто не хочет, чтобы я вернулся домой, – он потянул цепь, металл впился в запястье. – А теперь, маленькая дерзость, может, всё-таки освободишь меня? Или предпочитаешь дождаться следующих гостей?

Я сглотнула, горло пересохло.

Следующих?

Он прав. Если эти твари нашли его – придут ещё.

Мой взгляд метнулся к двери. Коридор был пуст, но я слышала отдалённые крики, топот ног. Охрана. Медсёстры. Они бежали сюда.

Вариантов было два.

Остаться. Объяснять. Пытаться убедить людей, что в палату ворвались… что? Мутанты? Монстры? Гномы на стероидах?

Или бежать. С ним.

Я посмотрела на Оберона. Он смотрел на меня – спокойно, уверенно, словно знал, какой выбор я сделаю.

– Проклятье, – выдохнула я и схватила огнетушитель.

Два удара. Металл впился в замок, искры брызнули во все стороны. Третий удар – и наручник лопнул.

Оберон потёр запястье, где металл наручника оставил красные следы. Его грудь вздымалась от учащённого дыхания – адреналин битвы ещё не выветрился из крови. Три месяца комы давали о себе знать: руки слегка дрожали, в глазах мелькала усталость, которую он пытался скрыть.

Но он держался. Гордо. По-королевски.

И всё ещё был абсолютно голым.

– Одежда, – бросила я, указывая на скомканную больничную рубашку в углу. – Надень. Сейчас.

Его губы дрогнули.

– Я же говорил, эта тряпка…

– Надень, или клянусь, я оставлю тебя здесь с твоими монстрами и чувством собственного превосходства, – я встретила его взгляд. – Выбирай.

Он смотрел на меня долго. Затем усмехнулся – коротко, почти одобрительно.

– Как скажешь, маленькая дерзость.

Он натянул рубашку. Движения были медленными, неловкими – мышцы не слушались.

Я успела увидеть спину – изрезанную рунами, как полотно, исписанное болью. Те самые шрамы с больничных записей. Вживую они выглядели ещё хуже.

Он обернулся, поймал мой взгляд. Я быстро отвела глаза.

Штаны. Тоже с трудом. Я видела, как он морщится от прикосновения ткани к коже, но не жалуется.

– Довольна? – бросил он, застёгивая последнюю пуговицу.

– В восторге, – я схватила костыли, поднялась. – А теперь двигаем. Быстро.

Голоса в коридоре стали громче. Ближе.

– Третий этаж! Палата 347!

Оберон шагнул к двери, но ноги подогнулись. Он схватился за край кровати, удерживая равновесие.

Я видела, как его челюсть сжалась от унижения.

– Три месяца, – выдавил он сквозь зубы. – Три гребаных месяца без движения. Моё тело… – Он сжал кулаки. – …предаёт меня.

– Тогда держись за меня, – я подставила плечо под его руку. – Быстро. Нам нужно уходить.

Он колебался – секунду, не больше. Гордость боролась с необходимостью.

Необходимость победила.

Его рука легла на моё плечо – тяжело, жарко, пальцы впились в ткань больничной пижамы. Я почувствовала его вес, его тепло, запах – летний, пряный, совершенно неуместный среди антисептика и крови.

– Держись, – пробормотала я и двинулась к двери.

Мы вышли в коридор.

Пусто. Но ненадолго. Справа голоса, шаги. Охрана приближалась.

– Налево, – я потянула его в противоположную сторону. – К лестнице.

Мы двинулись – неловко, спотыкаясь. Я на костылях, он – едва держась на ногах, опираясь на меня. Гипс волочился по полу. Его дыхание было рваным, тяжёлым.

– Как ты планируешь… выбраться отсюда? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

– Импровизирую, – бросила я, толкая дверь в лестничный пролёт. – Как всегда.

Мы начали спускаться.

Ступенька. Ещё одна. Гипс стучал о бетон, эхо разносилось по узкой шахте. Оберон держался за перила, пальцы побелели от напряжения.

Второй этаж. Первый.

Внизу показалась дверь с надписью "Выход". Красная лампочка над ней мигала. Сигнализация.

Я толкнула створку. Резкий вой сирены пронзил тишину.

– Отлично, – пробормотал Оберон. – Очень незаметно.

– Заткнись и беги, – огрызнулась я.

Мы выскочили на улицу.

Холод ударил по лицу – резкий, мартовский, пахнущий дождём и выхлопными газами. Парковка. Несколько машин. Вдалеке – огни города, размытые туманом.

– Туда, – я указала на ряд машин. – Нужен транспорт.

– У тебя есть одна из этих… повозок? – Оберон прищурился, глядя на машины с плохо скрываемым отвращением.

– Повозок? – Я фыркнула. – Ты про машины? Нет. Но у меня есть кое-что получше.

Я подвела его к старому "Хонде Цивик" – серому, ржавому, с разбитой фарой. Достала из кармана пижамных штанов маленький набор отмычек.

Он уставился на инструменты, затем на меня.

– Ты собираешься… украсть?

– Угнать, – поправила я, уже возясь с замком. – Украсть – это когда не вернёшь. – Щелчок. Дверь открылась. – А я, может, верну. Если буду в настроении.

Я открыла пассажирскую дверь, впихнула его внутрь. Он сполз на сиденье – тяжело, неловко, как младенец, ещё не привыкший к своим конечностям. Я захлопнула дверь, обогнула машину, забралась за руль.

Провода под рулевой колонкой. Два быстрых движения. Искра. Двигатель взревел.

– Впечатляюще, – Оберон откинулся на спинку, тяжело дыша. Пот блестел на его лбу. – Для смертной.

– Для смертной, которая спасла твою бессмертную задницу, – бросила я, выруливая с парковки.

Шины взвизгнули. Машина рванула вперёд, выскочила на дорогу. В зеркале заднего вида я увидела, как из дверей больницы выбежали охранники. Кто-то кричал. Кто-то хватался за рацию.

Но мы уже свернули за угол.

Я вдавила педаль газа в пол.

***

Первые десять минут мы ехали в тишине.

Я сосредоточилась на дороге – мокрый асфальт, редкие машины, огни города, размытые дождём. Руки сжимали