Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода! - Инесса Голд Страница 8

- Вы говорите о себе в третьем лице, когда сердитесь?

- Когда врач глупее больного.

Она подняла меня за локоть. Сопротивляться человеку, который уже двое суток выполнял каждое разумное распоряжение, было бы дурной формой благодарности.

Перед отдыхом я проверила пациентов. Степан оставался бледным, но отвечал связно и пил маленькими порциями. Митя дышал через трубку, ругался на боль и просил пустить жену подольше. У Павла два пальца были теплыми, третий сохранял сомнительный цвет. Отек не увеличился. Это ничего не гарантировало, зато позволяло не трогать повязку раньше времени.

В приемной стоял пристав с новым предписанием. Он выглядел оскорбленным тем, что арестованная вместо побега провела две ночи между операционной и палатами.

- Перевод отменен? - спросила я.

- Отложен господином Корженевским до особого распоряжения следователя. Вы остаетесь под надзором.

- Наручник вернете?

- Если потребуется.

- В операционной мешает.

- В спальне не помешает.

Ульяна шагнула между нами.

- Попробуйте прицепить ее к койке. Потом объясните Громову, почему некому смотреть руку.

Пристав решил не спорить со старшей сестрой. Назначил городового у лестницы и велел мне не выходить со второго этажа без сопровождения.

Комната Варвары находилась над женской палатой. Не та, где я очнулась. Та первая была врачебным кабинетом, превращенным в место содержания. Здесь стояли узкая кровать, платяной шкаф, письменный стол и книжная полка. За занавеской скрывался умывальный угол. Окно выходило не на завод, а на небольшой двор с двумя рябинами и прачечной.

На столе ждали тарелка гречневой каши, вареное яйцо и чайник. Нормальная еда, не символ нищеты и не княжеский завтрак. Я съела все, пока Ульяна снимала с кровати покрывало и проверяла простыни на чистоту.

- Эти не из аптечного шкафа, - сказала она. - Сама вчера кипятила.

- Я вам верю.

- А прежняя вы не верила.

Ложка остановилась.

- Часто ссорились?

- Не ссорились. Вы распоряжались, я делала. Ссорятся равные.

- Понятно.

- Нет, не понятно. - Ульяна расправила простыню. - Вы могли три ночи возле больного просидеть. Потом войти утром и спросить, почему сестра не заметила, что у него язык сухой. Будто мы ночью в карты играли.

- Я так говорила?

- Говорили короче. Оттого обиднее.

Я поставила пустую тарелку на поднос.

- Если повторю, скажите сразу.

- Скажу. Теперь вы будто не та, все равно привычка останется.

В ее словах не было мистического подозрения. Люди замечали перемену, но объясняли ее потрясением, страхом тюрьмы или новой хитростью. Это давало мне время.

Ульяна ушла. Я сняла грязный передник, расстегнула платье и обнаружила, что сама не могу достать два крючка на спине. Пришлось позвать молодую санитарку. Она помогла молча, только несколько раз покосилась на старый ожог и синяк возле запястья.

Чистая одежда лежала на стуле: простое темно-зеленое платье, белье, чулки. Ничего нового и роскошного. Ткань была поношена у манжет, но выстирана. Я переоделась, умылась теплой водой и легла.

Сон не пришел сразу. Подо мной было настоящее перо, над головой беленый потолок, за стеной кто-то кашлял. Заводской гудок сообщил о смене, хотя часть цехов после взрыва не работала. Я пыталась вспомнить голос своего ординатора из прошлого и не смогла точно восстановить его лицо.

Испугалась не смерти и не чужого века. Испугалась, что моя жизнь начнет стираться раньше, чем я пойму эту.

Потом уснула.

Разбудил детский голос.

- Бабушка, она притворяется?

- Мелания.

- Я тихо спросила.

Я открыла глаза. В комнате стояли женщина лет шестидесяти с прямой спиной и девочка в темном школьном платье. У женщины были седые волосы, собранные без украшений, и лицо, на котором усталость не смягчала черт. Девочка держала коробку с одеждой.

Тело узнало обеих. В животе сжалось, пальцы вцепились в одеяло.

Агата Корженевская и Мелания, дочь Кирилла.

- Добрый день, Варвара, - сказала Агата.

- Добрый.

Она поставила на стол небольшой саквояж.

- Здесь ваши вещи из дома. Герман попросил привезти необходимое. Остальное останется запертым до решения суда.

- Спасибо.

- Не мне. Я приехала ради Мелании. Она потребовала увидеть, правда ли вы лечите рабочих.

- Бабушка не хотела пускать, - сообщила девочка.

- И правильно.

- Почему?

- Внизу раненые. Можно занести грязь или подхватить что-нибудь самой.

Мелания посмотрела на мои руки.

- Вы отмылись.

- Да.

- Когда папа умер, тоже отмылись?

Агата резко вдохнула.

- Мы уходим.

- Нет, - сказала я. - Пусть спросит.

Девочка подошла ближе. Ей было двенадцать, но держалась она как человек, которого взрослые много месяцев ограждали от ответов.

- Зачем вы его убили?

- Я не знаю, что произошло.

- Вы там были.

- Была Варвара. Я не помню ту ночь.

- Очень удобно.

Фраза явно принадлежала не ей. Скорее взрослым разговорам за закрытой дверью.

- Да, удобно звучит. Поэтому я не прошу тебе поверить.

- А мужики верят. Говорят, вы одному руку пришили.

- Руку не пришивают, она оставалась на месте. Я сохранила часть кисти. Пока только часть.

- Папу вы тоже обещали сохранить?

Я посмотрела на Агату. Та не вмешивалась, но пальцы сжимали ручку зонта.

- Не знаю, что обещала прежняя Варвара. Я бы не стала обещать жизнь после тяжелой операции.

- Герман сказал, операция прошла хорошо.

- Хорошая операция не всегда заканчивается выздоровлением. Иногда человек погибает от кровопотери, повреждения органов или инфекции. Я собираюсь выяснить, почему умер твой отец.

- Чтобы вас не посадили?

- И поэтому тоже. Еще потому, что если лекарства или бинты были плохими, от них могут умереть другие.

Мелания отвернулась к окну. На затылке у нее выбилась тонкая прядь, и этот несовершенный детский вид оказался тяжелее обвинений.

- Папа перед смертью сказал: «Не давай ей бумаги», - произнесла она. - Я слышала. Он про вас сказал.

- Какие бумаги?

- Не знаю.

Агата положила ладонь внучке на плечо.

- Достаточно.

На этот раз я согласилась. Мелания взяла пустую коробку, но у двери обернулась:

- Если вспомните, зачем убили, скажите мне первой.

- Скажу правду, когда узнаю.

Агата задержалась.

- Вы говорите иначе.

- Мне это уже сообщали.

- Не принимайте мое наблюдение за доверием. Кирилл лежал после операции четыре дня. Вы не позволяли Герману войти, прятали журналы, потом отказались объяснять деньги. Мой старший