Мертвецки влюблён в тебя - Одария Вербенова Страница 8

— Эй, принцесса-колючка! — окликает меня Дастин, пока иду по тропе к жилому корпусу.

Не оборачиваюсь, продолжая свой путь.

— Колююючка!

В этот раз Дастин сдаётся. Позади не слышатся его шаги, а голос больше не зовёт меня самостоятельно выдуманным прозвищем. Однако, нутром чувствую, этот парень ещё потревожит меня.

Под ногами травка-царапка, над головой, патрулируя, пролетают чёрные вороны, которые будто охраняют покой Академии, переговариваясь о чём-то между собой задорным карканьем.

В комнате я обнаруживаю Эйко, что сидит на кровати и старательно плетёт венок из потускневших вялых цветков.

Она поднимает голову и бегло смотрит на меня, а после снова возвращается к своему занятию. Я же подхожу к комоду и включаю маленький портативный чайник.

— А платье у меня будет цвета шампанского, если тебе интересно, — Златовласка всё же не может продолжать молчать.

— Отчего же не цвета красного вина? — вздёргиваю бровь, как это обычно делает Адам.

О, нет. Я же не начала перенимать его привычки?

— У меня атласное платье на тонких бретелях, — поясняет Эйко. — Красное смотрелось бы хуже. К тому же цветы у меня светлые. Что ты там делаешь?

— Собираюсь выпить защиту.

Я как раз высыпаю порошок из колбы в кружку, чтобы после залить его кипятком.

— Говорят, сегодня её всю раскупят.

— Новая партия не заставит себя ждать, — успокаиваю то ли соседку, то ли себя саму. — Ты сама-то купила?

— Ой, — она растерянно округляет глаза.

Похоже, она так увлеклась подготовкой праздничного образа, что мысли о безопасности вообще не посещали её светлую голову.

— Держи, — протягиваю ей одну из колб.

Эйко благодарит меня, и далее в нашей комнате повисает тишина, потому что я выпиваю чай и с ногами залезаю на свою кровать, чтобы погрузиться в чтение учебников.

Я иду вперёд учебной программы, жадно глотая знания. Да, без практики я никто и до настоящей сопровождающей ведьмы мне ещё очень далеко. Но чтение помогает бороться с тревогой и верить в то, что однажды я смогу принять призрачную форму, чтобы встретиться с родителями.

Мне необходимо овладеть всеми ритуалами и сделать всё возможное, чтобы перестать чувствовать себя жертвой, загнанной в угол.

— Я к Гессию, — разрывает вечернюю тишину голос Эйко.

Молча киваю ей, провожая взглядом тонкую фигурку, что исчезает за дверью. При взгляде на окно и по сгустившимся в комнате сумеркам понимаю, что уже довольно поздно.

Запираю на ночь дверь изнутри и после водных процедур переодеваюсь в пижаму. Лёжа в кровати, какое-то время ещё продолжаю чтение, пока глаза не устают от количества букв, а мозг от обилия сложной информации.

Меня будит странный скрип. Открыв глаза, я упираюсь взглядом в стену, из-за чего сердце принимается бешено стучать от испуга. Скрип и шуршание позади продолжаются — это не игра моего воображения.

Я забыла закрыть окно?

Пальцы рук задрожали, скрытые под одеялом. Боюсь пошевелиться, и даже не смогу, потому что одеяло ощущается бетонной плитой. Я обездвижена и лишена притока воздуха в лёгкие.

Некто слез с окна и опустился ногами на пол.

Мои глаза увлажнились. Передо мной всё ещё пустая стена, но на ней, как при включенном проекторе, я вижу взмах руки, что сжимает окровавленный нож.

Шаги направляются в мою сторону, перебиваемые шумом тикающих часов и шелестом развевающихся на ветру штор.

Тик-так, тик-так... Реальность и воображение смешиваются в дико опасный коктейль, грозящий перейти в животную панику.

Мне холодно, мне больно дышать.

Я чувствую прикосновение к своему плечу и принимаюсь остервенело кричать.

Глава 8

— Твою мать, ты что Банши, чтобы так вопить?! — пугается и Адам, отскочивший от моей кровати чуть в сторону, когда я и сама подпрыгнула на месте, уперевшись стопами в матрас.

Он одет в свою обычную дневную одежду и метает злые молнии из глаз, но кто из нас по-настоящему имеет право злиться?

Я всё ещё не могу восстановить частое и шумное дыхание, чуть хриплю и даже всхлипываю.

Руки прижимаю к груди, и чувствую под ними, как сильно и с болью колотится несчастное сердце. В голове лёгкий туман, а перед глазами пелена слёз. Страшно, прямо как в моих кошмарах, только страх этот испытываю наиву.

Нельзя, нельзя так подкрадываться. Нельзя Адаму Дикому быть в моей комнате и менять злость за своём лице на пугающее сопережевание.

Пусть лучше себя пожалеет, потому что я убью его, как только смогу прийти в себя.

— Эй... — чуть слышно зовёт он, делая осторожный шаг вперёд. — Валери, ты в порядке?

— Какого чёрта ты делаешь?! — кричу почти истерически. — Проваливай, или я сама выброшу тебя в окно!

— Это тебе важный урок. Смотри, как легко до тебя добраться — ты же этого боишься? Боишься быть пойманной...

Делает ещё шаг ко мне, подкрадываясь, как кот к мышке.

— Ещё ближе подойдёшь, и я тебя ударю, — мой голос позорно дрожит от недавнего потрясения.

Я утираю мокрые щёки и плотнее закутываюсь в одеяло, сообразив, что на мне пижамный топ, открывающий плечи.

— Бедная, бедная Валери... — мурлычет Дикий, бесцеремонно усаживаясь на мою кровать.

Ему всегда плевать на мои «нет» и на моё личное пространство. Просто делает, что хочет по праву, которым наделил себя сам.

— Кого же ты так боишься?

Тут он вдруг обхватывает меня руками и прижимает к своей груди. Окружённая тёплыми, но твёрдыми руками, что успокаивающе скользят по моей спине через слой одеяла, я на мгновение застываю и совершенно теряюсь в своём новом пространстве, в котором неожиданно оказалась.

— Зачем ты так делаешь? — шепчу.

Отчего-то совсем не хочется сопротивляться убаюкивающим рукам. Адам такой... ласковый, как бабушкин клетчатый плед. Удивительно обманчивое наблюдение.

— Не забывай закрывать окно на ночь, — отвечает неожиданно жёстко.

— Тогда ты не сможешь пробираться внутрь и доводить меня до панических атак.

— Тебе понравилось? — а по моей спине, уже пробравшись под одеяло, продолжают скользить его руки.

— Сам как думаешь?

— Я думаю, твоё лицо кажется мне знакомым.

— Неправильно думаешь, ведь мы никогда прежде не виделись.

Нет, он не может знать обо мне и моей семье. Мои родители, может, и были отчасти публичными из-за рода своей деятельности, но детей своих, меня и Богдана, никогда не представляли широкой публике.

Нет,