Девушки с тёмными судьбами - И.В. Вудс Страница 8

Алейда замыкали шествие, следуя за сестрами по узким коридорам театра. Наряды других Марионеток, как и у Алейды, были менее сияющими и вычурными. Если Эмберлин выглядела как настоящая принцесса, то остальные были простыми аристократками, заискивающими дамами, отчаянно жаждущими внимания Эмберлин на сцене. Малкольм хотел, чтобы его главная Марионетка выделялась. Если не идеальной прической, то хотя бы ослепительным блеском платья.

Но остальные не осуждали Эмберлин за ее высокое положение. За то, что Малкольм был к ней так благосклонен.

Они ее жалели.

Когда Марионетки пришли за кулисы, суета прекратилась. Рабочие сцены, служившие здесь годами, до сих пор спотыкались на ходу и останавливались, чтобы насладиться их божественным обликом. Эмберлин смотрела прямо перед собой, зная, что все внимание приковано к ней. Она была уверена, что живущее в крови Марионеток проклятие делало их еще более привлекательными. Темная магия, струившаяся в их телах, заставляла других поддаться желанию обладать ими. Утонуть во всеобъемлющей зависти.

Когда Марионетки сгрудились в ожидании начала представления, Эмберлин отошла в сторону. Ей было невыносимо стоять рядом с сестрами. Не тогда, когда место Хэзер пустовало. Вместо этого Эмберлин отодвинула край занавеса, отделявшего сцену от зрителей, и вгляделась в темноту.

Там сновала масса разнообразных тел. Безликие люди, чьи черты лица скрывались в тенях и мерцающем свете, который то вспыхивал, то угасал. Оскаленные зубы, сияющие глаза, юбки и костюмы, смех, звучавший в темноте как крики из ночных кошмаров, – и все это вперемешку с запахом сотни духов и дорогих вин. Эмберлин отпустила занавес, и в животе у нее все перевернулось.

– Марионетки, – прозвучал тошнотворно сладкий и рокочущий голос, отвлекая внимание Эмберлин от дурных предчувствий, которые нарастали внутри. При этих словах у нее под кожей закопошилось проклятие, требующее повиноваться.

Малкольм вышел за кулисы сцены, и его глаза сверкнули, когда Марионетки выпрямили плечи и вытянулись в струнку прежде, чем он приказал им сделать это. На нем был черный, как сама ночь, костюм, белая рубашка и кроваво-красный камербанд[1]. В руке он держал трость, а голову его венчал цилиндр, сдвинутый набекрень. Усы торчали в стороны двумя идеальными прямыми линиями.

Он приветствовал работников театра, пожимая им руки и одаривая ослепительной улыбкой; нежно касался плеч тех, рядом с кем останавливался, чтобы перекинуться парой слов. Он кивал тем, кто смотрел на него с самыми обольстительными улыбками на лицах и оживленно перешептывался друг с другом, пока он продолжал свой путь.

– Ах! – Малкольм задержал мужчину, который торопливо проходил мимо с зажатым в руке мешком песка. – Не забудьте подготовить сцену к прослушиванию в промежутке между утренним и вечерним шоу в субботу. Мы ведь хотим произвести хорошее впечатление на претенденток, не так ли?

Мужчина кивнул и поспешил дальше. Малкольм похлопал его по плечу и преодолел оставшееся расстояние до Марионеток. Пробежался взглядом по их телам, выискивая любые недостатки и несовершенства, и, не найдя таковых, пробормотал слова одобрения. Потом остановился перед Эмберлин и посмотрел ей в глаза, отчего сердце ее бешено заколотилось, а кожу закололо от отвращения.

– Как дела у моей принцессы? – спросил он и протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Эмберлин не дрогнула, хотя каждая мышца в ее теле напряглась. Она выдержала его взгляд и уклончиво кивнула.

– В представление внесены некоторые изменения. – Малкольм развернулся на каблуках и шагнул вперед. – Как жаль, что одна из наших Марионеток уволилась и так неожиданно покинула нас.

Он лгал не моргнув и глазом. Ничто в выражении его лица, в его тоне, в том, как он двигался, не выдавало тайну, которую он хранил. Которую обязаны были хранить все Марионетки. Губы девушек поджались, челюсти напряглись, но никто из них даже не попытался возразить – просто не смогли. Эмберлин посмотрела на работников театра, которые остановились послушать Малкольма и пробежались взглядами по фигурам Марионеток, мысленно подсчитывая их и недосчитываясь одной.

– Следите за Эмберлин, – продолжил Малкольм, – и рассредоточьтесь на сцене, чтобы не было пустых мест. На представление это не повлияет.

Эмберлин прыснула.

Малкольм окинул их последним взглядом.

– Всем удачи.

Он повернулся к Эмберлин и склонился к ней. Когда его горячее дыхание коснулось ее уха, она напряглась всем телом, а ее живот скрутило от тревоги.

– Не переживай, Эмберлин. Я уверен, публика едва ли заметит отсутствие Хэзер.

В ее груди вспыхнула ярость из-за такого бессердечия. Не сумев погасить ее, не сумев обуздать этот яростный огонь, Эмберлин тоже пригнулась к нему.

– Иди и повесься, – сладко пропела она. Как только слова сорвались с губ, она почувствовала, как сводит желудок. Затаив дыхание, Эмберлин следила за выражением его лица, задаваясь вопросом, не зашла ли в этот раз слишком далеко.

Малкольм отстранился, и его грудь затряслась от хохота, который эхом разнесся по всему закулисью. Эмберлин помрачнела, а ее руки дернулись, словно она хотела схватить его за горло. Облегчение накрыло ее, только когда он отвернулся и поднялся в свою ложу высоко над сценой, прямо на виду у зрителей, чтобы занять место Кукловода.

Его смех преследовал Эмберлин, даже когда Алейда приблизилась к ней и в последний раз ободряюще сжала руку – такова была их традиция во время шоу. Потом Эмберлин в одиночку зашагала вперед, чтобы занять главное место на сцене. Она дрожала от прилива адреналина, ожидая, когда поднимется занавес.

Ожидая, когда дремлющее внутри проклятие вырвется на волю и возьмет над ней верх.

* * *

Занавес поднялся под громкие звуки аплодисментов и свиста. Эмберлин стояла в центре сцены, склонившись в привычную дугу и приготовившись выгнуться назад словно струна. Ее лицо было обращено к полу. Аплодисменты стихли, и воцарилась тишина, полная ожидания и предвкушения. Зрители разом притихли, удивленно взирая на девушку перед ними, – даже те, кто уже тысячу раз приходил посмотреть на танец Марионеток.

Позади Эмберлин висел замысловатый фон – безмятежный водный источник в окружении снежных холмов. На ветвях поблескивали сосульки, а на листьях таял снег. Все детали были проработаны столь искусно, что можно было различить каждую грань снежинки. Заходящее солнце окрашивало горизонт в насыщенный алый, идеально совпадающий с цветом волос Эмберлин.

Из воздуха появились нити – бледные и тонкие, как паутина. Они крепко обвились вокруг запястий Эмберлин, вокруг каждого пальца, лодыжек, вокруг всех ее конечностей, превращая в куклу. Живую марионетку.

Малкольм легко скрывал их, если ему нужно было манипулировать своими Марионетками при дневном свете: он делал нити проклятия такими тонкими, что никто попросту их не замечал. Но когда наступало время выступления, он позволял им светиться. Говорил, что они