Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка Страница 8

Мы ждали продолжения.

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – произнёс Марино Марини в четвёртый раз и… опять замолчал.

– Простите, ваше знаменитое красноречие решило сегодня подремать? – язвительно осведомился синьор Обелини.

Кто-то среди зрителей с готовностью засмеялся.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – снова начал адвокат и замолчал.

– С вами всё хорошо, синьор Марини? – осведомился судья. – Вы уже нас поприветствовали. Переходите к делу, будьте добры. Не тяните время.

Марино Марини кивнул и торжественно сказал:

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа!

– Да он издевается над нами! – крикнул господин Обелини. – Я бы расценил это, как неуважение к суду!

– Подумываю над этим, – произнёс судья с плохо скрытым раздражением. – Синьор Марини! У вас есть что сказать по делу?

Зрители зашумели, обсуждая то непонятное, что сейчас происходило.

Марино кивнул, и опять стало тихо. Мы ждали.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – произнёс он, как будто его заело на этой фразе.

Хохот грянул такой, что мимо окна пролетели стрелой испуганные голуби. Обелини что-то кричал, грозно потрясая указательным пальцем, судья стал совсем красным.

– Мои двадцать сольдо! – заорал совершенно не понижая голос мужчина-спорщик. – Ну что там насчёт раздавленной коровьей лепёшки? Гоните денежки, синьор! Похоже, у хвалёного адвоката ось поломалась!

В зале словно сошли с ума. Все кричали, размахивали руками, Обелини то гомерически хохотал, то грозил кулаком, а судья хмурился всё сильнее.

В этом безумии один лишь Марино оставался спокойным и безучастным. Некоторое время он стоял, будто не слыша насмешек и оскорблений, а потом вдруг улыбнулся и поднял руку, призывая всех к вниманию.

Тут же стало тихо, и даже синьор Обелини застыл с раскрытым ртом.

– Достопочтенный суд, уважаемые дамы и господа, – сказал Марино и широко улыбнулся, показав белые и ровные, как очищенный миндаль, зубы. – Прошло не более четверти часа, и вы меня уже все убить были готовы. Хотя я всего лишь несколько раз повторил одну и ту же фразу. А представьте, этот несчастный, – он указал в сторону подсудимого, – тридцать лет терпел синьору Азинелли, которую мы все знали под прозвищем Ржавая Пила.

Хохот грянул такой оглушительный, что я вздрогнула от неожиданности. Хохотал даже судья, вытирая глаза кружевным платочком. Даже конвой смеялся, позабыв, что следует охранять подсудимого. Некоторые так ослабели от смеха, что прислонились к стене или повисли на плече у рядом стоящих. Обелини, заржав, как жеребец, рухнул на стул, сдёрнув красную шапочку и обмахиваясь рукой. Не смеялись только обвиняемый и сам виновник судебного беспорядка – синьор адвокат.

Еле выговаривая слова и постоянно прыская, судья огласил вердикт:

– Подсудимый Дуранте Азинелли приговаривается к штрафу в пользу казны и в пользу семьи покойной синьоры Ржа… Азинелли! Судебное рассмотрение закончено! – он поднялся из кресла и удалился, всё ещё покатываясь от смеха.

Марино сделал в сторону обвинителя полупоклон, синьор Обелини ответил таким же коротким поклоном, натянул красную шапочку почти до ушей, подхватил свои бумаги и ушёл, сопровождаемый шутками и смехом.

Все смотрели на уходившего посрамлённого обвинителя, но я смотрела на Марино Марини. Он подошёл к убийце, похлопал его по плечу, и пока снимали кандалы, лицо у синьора Азинелли сморщилось, как печёное яблоко, и он… заплакал. Тихо, отворачиваясь, чтобы не заметили слёз. Марино сразу заслонил его собой, оставаясь таким же восхитительно спокойным и невозмутимым. Когда кандалы были сняты, осужденного отпустили. Он неуверенно шагнул к выходу, и его встретили дружескими тычками и поздравлениями.

Родственники покойной синьоры Азинелли тоже, кстати, выглядели не слишком огорченными. Они прошли мимо меня, горячо обсуждая, кому из них какая часть штрафа полагается.

Но, конечно же, главные овации заслужил синьор адвокат. Когда он направился к выходу, его проводили такими восторженными воплями и визгами, что впору было затыкать уши.

Проходя мимо меня, Марино взглядом велел мне идти следом.

Я выскользнула из зала суда вместе с толпой, и догнала адвоката на середине площади.

– Идём в «Чучолино», там можно поговорить без свидетелей, – коротко произнёс он и ускорил шаг, а я засеменила следом, на некотором расстоянии.

Глава 3

В остерию мы с Марино вошли не вместе, но как только он попросил «отдельный кабинет», маэстро Зино тут же с пониманием подмигнул мне, а Ветрувия ухмыльнулась и сделала вид, что заметила что-то интересное в окне.

Я только вздохнула, но объяснения, что это не то, что они подумал, оставила на потом. Сейчас были дела поважнее.

Марино попросил сыра и черешневого варенья, и когда заказ был исполнен, а маэстро Зино удалился, почтительно прикрыв дверь, я поспешила сказать, чтобы разрядить обстановку:

– Речь в суде была великолепной. Теперь понимаю, почему тебя называют лучшим адвокатом в Сан-Годенцо.

– Благодарю, – он ничуть не растаял от похвалы и добавил, барабаня пальцами по столешнице: – Только подобные фокусы на твоём суде не помогут.

– На моём? – мрачно поинтересовалась я, садясь за стол напротив адвоката. – Думаешь, меня будут судить?

– Всё к этому и идёт, – ответил Марино, отрезая ломтик сыра и обмакивая его в варенье. – Я бы даже сказал, что не идёт, а бежит. Расскажи мне как можно подробнее о вашем с аудитором разговоре. Постарайся припомнить всё сказанное дословно. Мне надо понять, насколько ты навредила себе.

– Себе? Не нам? – уточнила я.

– Может и нам, – легко согласился он, зажёвывая ещё один кусочек сыра, обильно смазанный вареньем. – Синьор аудитор уже убедился, что я влюблён настолько, что по ночам обыскиваю здание суда и забираюсь в дом судьи. Возможно, он придёт к версии, что я вместе с некой прекрасной дамой уговорил её мужа переписать завещание в её пользу, а потом преспокойно отравил мужа и отправил его в плаванье в Лаго-Маджоре.

– А у тебя есть алиби на момент убийства? – спросила я серьёзно.

– Ух ты, – заметил он без особого удивления, – прекрасная вдова ещё и в римском праве разбирается? От тебя было бы больше толку, чем от Пеппино.

– Не паясничай, – почти обиделась я.

– А ты подумай, – он посмотрел мне в лицо. – Откуда я могу знать, есть у меня алиби или нет, если я не знаю, когда был убит твой муж?

– Он не мой муж, – напомнила я, потупившись.