Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 79

За неделю до свадьбы я поехала на Яузу по делам. У ворот меня встретил встревоженный Иван.

— Матушка… к Беляевой сегодня родственник приезжал.

— Какой родственник?

— Не знаю. Меня не было. Вернулся с полчаса назад.

Сердце моё неприятно сжалось.

— Где она?

— Уехала. С ним поговорила, а спустя час после его отъезда собралась и, отпросившись у Фёдора, тоже уехала.

— У нее глаза были красные, — вставил мой наблюдательный Савелий, который с утра помогал в мастерской резчиков.

Я проверила её рабочее место. Стол был пуст. Лист с недочерченным узором лежал отодвинутый в сторону.

Нехорошее предчувствие скребло под рёбрами.

Весь день я была как на иголках. Иван куда-то уехал — по делам или чтобы разузнать. Утешало лишь одно: дочка Елизаветы оставалась в детской избе. А значит, мать непременно вернётся к вечеру.

Но тревога не отпускала.

Елизавета вернулась уже в сумерках. Волосы выбились из-под платка, лицо бледное, глаза воспалённые.

— Можно с вами… наедине?

Мы прошли в контору, маленькую комнату при складе — там, где хранились книги и счета. Я плотно прикрыла дверь.

Она не стала ходить вокруг да около.

— Я преступление совершила, — сказала она с порога.

— Садитесь, — сказала я спокойно.

Усадила её, подала чашку своего немного остывшего чая, накинула ей на плечи свою шерстяную шаль.

Она сидела, сжимая чашку обеими руками.

— Он явился утром.

— Александр Иванович?

— Родственничек, — горько кивнула она. — Сказал… если не сделаю, как он велит, вы узнаете, что взяли на работу мошенницу. И выгоните меня с дочкой.

Я покачала головой.

— Он не знал, что вы уже знаете, — продолжила она. — Но я решила разузнать, чего он добивается и сделала вид, будто испугалась. Он вынул конверт и сказал: «Передайте хозяйке. Тогда, может быть, я забуду про подписи».

Она протянула конверт.

Внутри лежало старое письмо Катерины к некоему А.И.Б. и короткая записка:

«Сего дня, в восьмом часу вечера, в трактире у Сретенских ворот. Вопрос важный. А. И. Б.»

— Шантаж, — сказала я тихо.

— Да.

Она вдруг вынула из-за корсажа ещё один свёрток и положила передо мной.

Стопка писем. Адресованных всё тому же А.И.Б.

Я медленно подняла на неё глаза.

— Я не могла позволить ему поступить с вами так же, как он поступал со мной. После всего, что вы сделали для меня и дочки… — сказала она твёрдо. — Как и в прошлый раз, он остановился в номерах на Ильинке. И я поехала туда. Назвалась сестрой, сказала, что мне срочно понадобились его ноты. Меня помнили — я ведь тогда за него долг заплатила и впустили без лишних вопросов.

Она судорожно вздохнула.

— Я сделала вид, будто закашлялась… хозяйка пошла вниз за водой. А я тем временем обыскала его вещи. В сундуке лежали письма — в таких же конвертах. Я их и взяла. Так что теперь я ещё и воровка.

Последние слова она сказала с горькой усмешкой, но нижняя губа её дрожала.

Я подошла и крепко обняла её.

— Спасибо. Я этого не забуду. Вы не воровка, Елизавета. Вы меня спасли.

Она заплакала — не то от пережитого страха, не то от облегчения.

Я прижала её крепче, медленно поглаживая по спине, позволяя выплакаться.

Она всхлипнула, пытаясь говорить сквозь слёзы:

— А ежели он в магистрат пойдёт? Скажет про кражу, подпись…

— Пускай попробует. Если он вздумает шум поднимать — я сама с ним разберусь. Вы за меня постояли. Теперь моя очередь.

Елизавета торопливо вытерла слёзы, пытаясь взять себя в руки. Кивнула на записку, лежавшую на столе.

— И что теперь?

— Оставайтесь здесь, — сказала я ей. — Приведите себя в порядок. Я возьму Ивана и поеду. Надо знать, чего он добивается.

Она покачала головой.

— Я с вами.

Переубедить её мне не удалось.

Когда вернулся Иван, он, не задавая лишних вопросов, вызвался сопровождать нас. Мы не объясняли цели поездки, но он и без того был достаточно сообразителен.

В трактире у Сретенских ворот было людно. К вечеру в зале стояли дым и шум, звенела посуда. Мы заняли стол у стены и прождали более часа.

Беляев не явился.

Я отправила посыльного на Ильинку — узнать, дома ли господин Беляев.

Скоро пришёл ответ.

— Не изволят. Захворали они и уехали срочно.

— Куда?

— На воды. В Карлсбад, говорят.

Домой я вернулась с тяжёлым чувством. Ночью не спала. Письма лежали передо мной на столе.

Я думала о Катерине и о покойном Степане. О том, как тень Беляев отравила их жизнь.

Я вспомнила ревность Ковалёва к Чирикову — и впервые по-настоящему испугалась. Ещё одного такого «господина» из высшего общества наши отношения не выдержат.

Утром я поехала к Ковалёву.

Он провёл меня в кабинет, усадил в кресло и сел напротив. Я рассказала всё — о художнике, письмах, записке и попытке шантажа.

Он не перебивал, слушал молча.

Только спросил:

— Письма у тебя?

— Да.

— Сожги.

— Ты знал?

— О Беляеве — знал. Отец твой предупредил. А о том, что он в городе, Иван вчера сказал. Приехал, говорит, Елизавета исчезла, матушка расстроена и всё это из-за какого-то родственника Беляевой. Я её прежде только как Елизавету знал… а тут одно к одному сложилось.

— Посыльный сказал, он… захворал и внезапно уехал на воды.

Ковалёв чуть усмехнулся.

— Думаешь, я ему бока намял? Зачем мне мараться.

Я смотрела на него испытующе.

Он выдержал взгляд.

— У него долги. Я сообщил тем, кому он должен. Они были рады узнать, что он в Москве.

Я поняла.

— Ты…

— Катенька, — сказал он спокойно, — я не дворянин. Играть в тонкие намёки и записочки не обучен. Но за своё стою крепко. Коли кто тронет мою семью — отвечать будет.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Не тревожься. Всё кончено. А письма — сожги.

И только тогда я почувствовала облегчение. Меня страшили не письма и не шантаж. Мне было страшно увидеть сомнение в его глазах.

А его не было.

Ночью, когда дом затих, я села к столу.

Письма лежали передо мной аккуратной стопкой: тонкая бумага, чуть пожелтевшая по краям, ровный, старательный, почерк. В каждой строке — горячность, наивность