Великолепие смерти - Рея Рейнуотер Страница 78

Но я назвала ее. И я все равно решила жить.

Мое сердце колотилось, и тугой клубок боли, гнездившийся в ребрах, начал распускаться. Я чувствовала, как холодные края страха и горя смягчаются, тени отступают.

Я больше не буду нести тяжесть поколений молчания, секретов и страха.

Я встретила спокойный взгляд Джентри, найдя в нем не жалость, а разделенную силу. Я выпустила правду наружу. И в тот момент что-то внутри меня сдвинулось. Беззвучно и невидимо, но неоспоримо.

Джентри обнял меня, притянул к себе на колени, опускаясь на пол у стены. Слезы ручьями текли по щекам, и всё, что я держала в своем сердце все эти годы, вытекало наружу. До тех пор, пока оно больше не было запятнано черным.

— Я думаю, это оно… — прошептал он. — Иногда, чтобы изгнать тьму, все, что нам действительно нужно — это дать ей имя и приказать бежать.

Тяжесть в груди отпустила, словно тени, веками цеплявшиеся за меня, наконец отступили. Руки Джентри уверенно держали меня, но внутри ещё что-то дрогнуло.

Я сглотнула, голос едва громче шепота.

— Это была не я. Не по-настоящему. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, кто-то другой должен был уйти… но это было не мое проклятие. Это была сделка Смерти. Равновесие, которое он поддерживал. — Мои пальцы дрожали на его рубашке. — Он позволил мне поверить, что я монстр, само проклятие… чтобы помочь мне освободиться.

Взгляд Джентри не дрогнул, полный тихого понимания.

— Потому что он любит тебя.

Рыдание застряло в горле, неприкрытое и без фильтров. Правда осела внутри, не как бремя, а как дар.

— Мне больше не нужно нести это. Я могу жить. Любить. Быть человеком.

Я закрыла глаза и вдохнула тишину, чувствуя, как проклятие разбивается с тихим треском, как лопающееся стекло.

— Я выбираю жизнь, — сказала я. — Не вину. Не страх.

Глава тридцать девятая

Найти его надгробие оказалось почти невозможно. Кладбище простиралось бесконечно, лабиринт истертых камней и спутанных теней. Хотя я и бродила по этим землям раньше, семейный участок оставался неуловимым, поглощенным ползучим плющом и холодом забытых лет.

Я проводила пальцами по бесчисленным именам, каждое было вырезано, как шепот на камне, пока наконец не наткнулась на Ривзов. Первое имя, что встретил мой взгляд, было Астория Ривз — моя тезка — ее могила отмечена одинокой звездой, вырезанной над буквами.

Свежий букет белых колокольчиков покоился на ее камне, лепестки изысканно-нежные, почти светящиеся на фоне холодного гранита.

Я повернулась к камню рядом с ее — Огаст Ривз. Имя моего отца. Там тоже лежали такие же безупречные цветы.

Паника поднялась холодным ветром, когда я оглядела ряд, глаза лихорадочно метались. Только пять других могил были удостоены таких подношений — безмолвные стражи, окружающие место упокоения моего отца, их камни укрыты под алебастровыми лепестками, словно тайна, хранимая под сгущающимися сумерками.

Я подошла к первой

— Лео Джеймс Дюпон…

Сердце бешено колотилось, я перешла ко второй

— Артур Чарльз Дюпон…

Беатрис Люсиль Дюпон.

Имя моей матери встретило меня следующим — Люсиль Мэри Темпест. Она была похоронена рядом с Беатрис, ком подступил к горлу. А рядом с ней…

Надгробие моей бабушки. Вот оно, высеченное из мягкого, чистого камня. Эмалин Колетт Темпест. Я ахнула, чувствуя внезапный прилив магии, возвращающий мне память. Вместо поникших колокольчиков края ее камня украшали незабудки.

Внизу, у основания надгробия, стояла моя корзина. Та самая, которую я сплела своими руками. Плотно скрученные прутья, подровненные неделями труда концы. Та самая, что я оставила в доме Грима. Горло дернулось, словно я проглотила что-то острое. Внутри, бережно сложенные, лежали стопки писем, каждое запечатано и датировано. Сверху покоилось одно, обернутое в черную ленту. Я потянулась к нему, пальцы дрожали, когда я ослабила шелковую ленту. Оно развернулось в моих руках…

Звезда,

Твой род могуч. Он всегда был таким и всегда будет. Вы, женщины Темпест, — сильнейшие из всех.

Не всегда будет легко. Будут дни, когда ты будешь сомневаться во всем, и мне никогда не было так больно, как от осознания, что я причина твоего смятения и боли. Я не заслуживаю просить тебя ни о чем, но, как и подобает ублюдку, которым я являюсь, я попрошу.

В день твоего проклятия, 22 ноября 1893 года, мир замер. Он содрогнулся в предвкушении того, что должно было случиться, а я упал на колени — такая острая боль пронзила грудь, что я не мог понять ее причины. Это был момент, когда я осознал твое существование. Это был момент, когда ты украла то, что по праву принадлежало мне: твою душу.

Тогда я был высокомерен. Я решил, что ты какой-то космический враг.

С горечью я явился к Фео, требуя объяснений. Хотя боюсь, что эти объяснения пришли слишком поздно.

Чрезвычайно редко Абсолют получает нить судьбы. Настолько редко, что такого никогда прежде не случалось. И все же у меня их оказалось две. Проследи линии до конца — и ты найдешь те же ответы, что и я.

Между ними есть резкое различие. Одна — где страдаю я. И другая — где страдаешь ты. Когда-то мне не было дела до такой ерунды. Только сильное чувство долга и ответственности.

Пока я не обнаружил, что так глупо влюблен в тебя. Твое горе кричит. Твои изумрудные глаза манят меня, как сирены, заманивающие корабли сквозь туман, и когда ты бросаешь мне вызов, я знаю — я встретил равного себе. Ты сражаешься, не имея ничего и все одновременно.

Годами я яростно сопротивлялся самой мысли о тебе. Нестабильная природа нашей связи какое-то время защищала нас обоих. Но в конце концов я оказался слишком слаб, чтобы держаться подальше. И вот мы оба страдаем.

Я мог бы притворяться, что выбрал бы иначе, если бы знал, что ты создана такой же, как я. Но думаю, ты, как никто другой, понимаешь. Мы должны жить с выборами, которые делаем. И иногда лучше стоять за них, чем сожалеть о том, что нельзя исправить.

Если я чему-то и научился у человечества, так вот чему: сила заключается в том, что мы делаем после.

И вот в чем правда.

Смерти одиноко.

И ты, ты могла бы стать концом этого одиночества.

Ты была концом.

Когда ты спасла меня, я впервые прозрел. Я увидел ту роковую ошибку, что совершил.

Если бы я не был ослеплен яростью, я мог бы