Сберечь тебя. Бессмертие для Дракона - Арина Рекк Страница 7

— Как зовут? — спрашивает, отстраняясь и никак не комментируя, что он там снаружи на горле нащупал, если болит внутри.

Сидит спокойно напротив меня, смотрит с любопытством, как на диковинную зверушку.

Хотела было назвать свое настоящее имя, но вовремя вспоминаю, что не тяну больше на Каролину. Ну пусть будет тогда лаконичное Лин.

Повторяю свое новое имя вслух и с удивлением осознаю, что даже от пары глотков невероятно целебного отвара боль прошла, а речь вернулась. Нормальное такое «смягчение». «Исцеление» скорее уж.

— Лин, значит, — короткая пауза и выжидающий взгляд. Ему еще и фамилию назвать? Но не о том я думаю, как оказалось. — Не спросишь моего имени?

— А вы скажите?

— Спроси и узнаешь, — в его улыбке насмешка, но в следующую секунду я уже думаю, что мне померещилось.

— Как вас зовут? — бурчу, чувствуя себя глупо, да тому же снова будто под микроскопом.

— Ринар.

Слишком много рычащих в имени. Едва не передергиваю плечами, но вовремя сдерживаюсь, напоминая себе, что лучший способ быстро испортить отношения — высмеять имя в момент знакомства.

— Кто вы? — снова спрашиваю, заполняя тишину между нами.

— Есть хочешь?

Даже не уклоняется, игнорирует вопрос демонстративно, не скрывая, что воспринимает меня исключительно как развлечение. Захотел — ответил, не захотел — сделал вид, что не вопрос услышал, а так, муха мимо пролетела.

Киваю сдержанно, тут же пряча за кружкой все свое осуждение, глотая ароматный кипяток, который мягко проваливается в пустой желудок. Странный же мой собеседник, отвязав от пояса железную, побитую временем и чем-то тяжелым флягу, протягивает ее мне.

— Суп. Горячий.

Я пытаюсь сохранить достоинство, но оно осыпается пылью, пока я пытаюсь открутить широкую крышку трясущимися руками. Под мой молчаливый протест Ринар молча забирает флягу, открывает ее и отдает обратно. Едва не задыхаюсь от какого-то позорного щенячьего восторга, вдыхая аромат мясного бульона. Хочу жадно припасть к горлышку, но останавливаюсь под пристальным взглядом неожиданного благодетеля и притормаживаю с порывами. Но, черт, я миллион лет не ела ничего хоть немного вкусного. Перед аукционами нас откармливали, но жирная и полезная пища не значит вкусная. Да и весь пир я просидела в карцере, в котором и без того отвратительная и однообразная еда заменялась на нечто, что и есть лишний раз не будешь.

— Спасибо, — вырывается против воли искренне и с чувством.

Дал бульона глотнуть, а я и растаяла? Притормозить бы... не известно еще, что меня ждет дальше.

— Еды много. Но тебе пока нельзя.

В голове мелькает «откармливает на убой», но я просто киваю ему в ответ. Знаю, что нельзя. А жаль. Ведь именно сейчас проснулся зверский голод. Я бы и флягу съела если бы могла.

Ем в тишине. Поначалу тороплюсь набить желудок, но под изучающим взглядом Ринар заставляю себя делать остановки между жадными глотками. Наверняка выгляжу странно и дергано, то глотая рвано, то не спеша поднося горлышко к губам, но лучше так, чем напоминать оголодавшего зверя.

Допиваю отвар и бульон с небольшими кусочками овощей и мяса, которые обнаружились на самом дне фляги, и вдруг чувствую нестерпимое желание закрыть глаза. Это не снотворное, действие препаратов я уже знаю, это сытая усталость, и вот от нее я как раз успела отвыкнуть. Приятно вспомнить.

Дождавшись, когда я отдам фляжку, Ринар поднимается и задумчиво меня разглядывает, похлопывая ладонью по бедру, будто размышляя, что же ему дальше со мной делать. Чувствую себя псом на свалке, вроде и мимо пройти жалко, но и домой оборванца не каждый возьмет. Ухмыляюсь, осознавая точность аналогии — мне ведь даже поесть принесли туда, где нашли. Мне хвостом повилять и о ногу потереться? Никак отцовские гены проявляются*? Но тут же улыбка сползает с лица. Проявись отцовские гены, и я бы глотки перегрызла обидчикам еще до того, как на меня нацепили ошейник. В отличии от моей его магия работает без сбоев, подчиняется ему безоговорочно и по первому требованию. Жаль, что я ее не унаследовала.

(о родителях главной героини можно прочитать в рассказе "Прелюдия зверя").

— Иди за мной, — Ринар разворачивается и уходит.

С трудом встаю на размякших после перекуса ногах и как могу спешу следом.

— Глаза закрой, — говорит, когда мы подходим к гладкой, без единой трещинки стены, — увижу, что подглядел, оставлю тут. Все понятно?

— Все, — подтверждаю кивком и смыкаю веки. Мне не интересно, как открывается дверь с этой стороны, мне бы выйти из ловушки.

— Дай руку.

Вслепую протягиваю руку, но тут же ее одергиваю, наткнувшись пальцами на твердый живот. Жар опаляет щеки, но глаз я не открываю. Мою ладонь ловят и обхватывают сильные пальцы.

Ринар крепко держит меня, ведя за собой, но идем мы не долго. Это странно, идти за руку с мужчиной, и чтобы отвлечься я считаю шаги. На пятидесятом мою руку так же резко отпускают.

— Можно открыть? — уточняю на всякий случай. Я вон какая покладистая, если со мной по-человечески. Надеюсь наши отношения продолжатся в таком же ключи, вот только желательно не очень долго... мне бы домой.

— Можно, — в мужском голосе слышится усмешка, и с ней он звучит мягче, будто крепкое вино с корицей. А еще моя подчеркнутая субординация не осталась незамеченной. Надеюсь это значит, что чувством юмора мой то ли друг, то ли новый тюремщик не обделен.

Открываю глаза и оглядываюсь. Мы в большом помещении, судя по мрачноватой обстановке и декорациям средневековья — это какой-то полуразрушенный замок. В первую очередь замечаю отсутствие одной стены в комнате, прямо к порогу которой подступает тропический лес. Три оставшиеся стены в плачевном состоянии, местами прикрыты потрепанными гобеленами. Каменные стены, деревянные, прогнившие местами балки. Мебель в комнате тоже есть, но будто из другого века. В центре, лицом к лесу стоит салатовая софа, тоже не новая, но и не со свалки, недалеко от нее простой деревяный стол и небрежно приставленный к нему одинокий стул, у остатков камина бардовое кресло с высокой спинкой. Мебель подбиралась явно не для улучшения интерьера.

— Обедать тут, — слышу мужской голос за спиной и рассеяно киваю.

За годы рабства я привыкла к тишине и скуке, привыкла слушать себя, и сейчас безошибочно ловлю себя на том, что мне хочется что-то найти в этой комнате. Как призрачная музыка а дальнем уголке сознания. Желание прислушаться и разобрать ноты становится нестерпимым, но вечный гул фоновых мыслей отвлекает, путает. Мне остается только идти на