Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев Страница 7

— Входите. Ноги вытирайте. Я только что мыла пол.

Вера перешагнула порог, на подоле мокрая полоса от снега. Никита вошел за ней, стражники остались в сенях. Один из них, тот, что постучал, слишком внимательно посмотрел на мой травяной сундук у стены. Если они пришли за сундуком, я не отдам. Если за печатью, тем более.

Я положила реестр долга на стол, раскрыла на странице с подписями. Никита надел очки в тонкой оправе, склонился над листом. Я видела, как он шевелит губами, считая строки. Три тысячи серебром, сорок семь приемов, двадцать две ночи у постели, три принятых роды, одна сломанная рука, которую я собрала по частям.

— Хороший почерк, — сказал он наконец. — Почерк свидетеля всегда важен. Кто подписался?

— Я и Марта. Остальные пациенты живут в деревне, у них нет чернил.

— У Марты есть доверенность от дома Ардена?

— У Марты есть шесть лет работы в этом доме и моя подпись под каждой строкой. Этого достаточно для вольницы. Зайдите в архив.

Никита поднял на меня глаза. Он смотрел, как человек смотрит на карту, где уже отмечены все его будущие шаги.

— Печать. Где печать травницы?

Вера обернулась ко мне, и я увидела в ее лице нетерпение. Она хотела, чтобы я отдала печать прямо сейчас, при стражниках, при Никите. Я подошла к полке над столом, сняла берестяную коробочку и раскрыла. Печать лежала на красной подушечке, маленькая, медная, с моим вензелем — трава, перевитая корнем. Я держала ее и чувствовала, как она холодит ладонь.

— Печать я отдам только хранительнице Марьяне или лично Глебу. Это не моя прихоть, это закон вольницы. Пункт четвертый устава о ремесле: печать свободной травницы переходит только по записи реестра или по личному возврату мужа при свидетелях. Запишите, Никита.

Никита медленно вынул из папки чистый лист и записал мои слова почти дословно. Вера смотрела на него так, будто я только что откусила ей кусок от обеда. Я вернула коробочку на полку, и в этот момент в сенях снова заскрипел снег.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Олег Брон собственной персоной, в собольей шапке, с тростью, с двумя советниками за спиной. Он посмотрел на меня, потом на Никиту, потом на реестр и сказал спокойно, как человек, который привык, что его слушают:

— Лада, отдай печать. Совет решил.

Сердце ударило один раз, сильно. Если я сейчас отступлю, я больше никогда не войду в эту комнату как травница. Я выпрямила спину, положила ладонь на реестр долга и ответила:

— Нет.

Я не села обратно. Я не смотрела на Брона. Я подошла к полке с рабочими склянками, достала чистую бересту, положила на стол рядом с реестром долга и прижала уголком камня. У меня было ровно столько времени, сколько нужно Брону, чтобы вдохнуть и решить, выгонять ли меня сейчас или сначала прочесть мои записи. Я знала этот сорт тишины: кто первый начнет считать, тот проиграл. Брон считал деньги, я считала швы.

Рядом с берестой я поставила деревянную миску с солью, накрытую тряпицей, и второй камень, плоский, серый, с прожилкой, который привезла из Заречной. Марта поглядывала из сеней, но в горницу не входила. Я жевала сухую корочку, чтобы не уронить голос. Хлеб мне сегодня дали только этим утром, и я собиралась его растянуть на весь день.

— Вера, — сказала я, не оборачиваясь. — Поди сюда.

Она сделала шаг, второй, остановилась. Слышно было, как шуршит по полу ее юбка, мягкая, городская. Я вытерла руки о фартук, подвинула ей бересту и положила сверху уголек.

— Напиши мне долг. Своей рукой. Не именем совета. Своей.

Она посмотрела на Брона, потом на меня. Уголек завис над берестой. Я ждала. Я не торопила. Я просто смотрела, как у нее дрогнули пальцы. Это была мелочь, но мелочь, за которую она будет отвечать перед советом, если что-нибудь случится с моей работой.

— Лада, — сказал Брон. — Хватит.

— Мне не хватит, — ответила я. — Мне нужна бумага.

Вера отложила уголек. Я видела, как она сжала губы, как у нее дрогнула бровь, и поняла: она напишет. Не сейчас. Потом. Когда Брон уйдет, когда страх остынет, и останутся только мои глаза и моя память. Но я уже знала, что эта береста ляжет под мою копию, и копия ляжет в сундук Марты, и вторая копия ляжет в карман фартука, и три бересты будут ждать своего часа. Я не просила у нее прощения. Я просила у нее честности, и это хуже.

Я подвинула бересту к краю стола, чтобы Марта могла взять, не вставая на колени. Брон встал с лавки, трость стукнула два раза. Я выпрямила спину и сложила руки на реестре долга, как будто это была моя скамья, мое место, мой порог. Я не предлагала ему сесть обратно.

Он вышел первым, за ним Вера, за ней стражник. Дверь осталась открытой. Свет из сеней лег на порог узкой полосой, и я увидела на снегу три пары следов. Четвертая, моя, была глубже остальных.

Марта зашла в горницу, взяла бересту, прочла и ничего не сказала. Она положила бересту в карман передника, поверх ключа от ледника, и ушла варить похлебку. Я осталась одна за столом и закрыла глаза. Под вязью тянуло тонко, иглой, ровно. Я не снимала ее сегодня. Сегодня она держала меня так, как я сама себя держала.

Через час пришла Олексиха, принесла четвертую подпись под лицензией, крупную, с тремя кляксами. Я переписала ее на чистый лист и спрятала в жестянку под кольцом. Жестянка стояла на полке у стены, между склянкой полыни и пустой банкой из-под меда. Я посмотрела на нее долго, ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить место. Если совет вернется, я возьму жестянку и уйду через черный ход.

Глеб сидел в сенях, мыл за собой посуду. Я услышала, как льется вода, как стукнула миска о лавку, как он кашлянул, тихо, в кулак. Я не пошла к нему. Сегодня мне было не до чужого кашля. Сегодня мне было до своей работы.

Брон поднял бровь. Вера сделала шаг ко мне, и я перехватила ее руку у запястья, мягко, но так, чтобы она почувствовала мою силу. Никита перестал писать и смотрел на нас поверх очков. В сенях переступил с ноги на ногу стражник.

Я перевела взгляд на Веру. На