Повелитель стали - Рейчел Шнайдер Страница 7

И все обвиняют меня.

Всегда ходили слухи о том, что я какая-то не такая, что я оказываю ужасное влияние на остальных, вечно втягиваю Кея и Мессера в неприятности. Многие не понимали, почему родители Кея позволяли нам дружить, и теперь одноклассники тоже так думают, хотя они отлично знают, кто на самом деле создает проблемы.

Мессер отрывается от партии в шахматы, в которые играет с Лосоном, одним из немногих парней в нашем тренировочном классе, которого я могу выносить. Мессер натянуто улыбается. Ему совершенно не по вкусу, что я вечно остаюсь козлом отпущения. Я избегаю его, чтобы мои неприятности не перекинулись и на него.

Я пробираюсь мимо собравшихся игроков в карты, делая вид, что не чувствую на себе пристальных взглядов одноклассников, пока не подхожу к моему гамаку, висящему в самых дальних недрах корабля. Рядом с гамаками Мессера и Кея, потому что они отказались оставить меня в одиночестве.

Я чиркаю спичкой и зажигаю фонарь, висящий между нашими стойками, быстро запираю дверку, закрывающую промасленный фитиль, и трясу фонарь, чтобы миниатюрное пламя разгорелось. Элэха с детства изучают правила пожарной безопасности. Один случайно вырвавшийся язык пламени – и весь корабль загорится, отправив нас на тот свет.

Я открываю сложенную парусину моего гамака и вскрикиваю, отскочив в сторону, когда волосатое существо поспешно спрыгивает с него в противоположную сторону.

Из-за моей спины слышится взрыв смеха. Крысу явно заманили в мой гамак зернами кукурузы. Я не утруждаю себя поисками обидчика, прекрасно понимая, что это Пол и шайка его приспешников. Они громче всех высказывались относительно моего социального статуса после того, как я вступила в ряды гвардейцев, когда мне было двенадцать, и предательский румянец на щеках всегда выдавал мое унижение.

Я выворачиваю гамак наизнанку, прежде чем лечь на него. Думаю, это все-таки лучше, чем когда мои ботинки оказались привязанными к мачте посреди ночи или когда ужин опрокинули мне на колени, и от меня потом много дней разило рыбой. Причем Грэмбл никого не наказал ни за одно, ни за другое.

Я жду, когда гнев утихнет, а потом осмеливаюсь взглянуть на Мессера, но он не смотрит на меня. Он волком смотрит на Пола. Мессер чувствует мой взгляд и смотрит на меня в ответ, но я качаю головой. Дело не стоит того, что бы он там ни думал. Мы и так ожидаем худшего, когда прибудем в Элэху; так что нет нужды добавлять новые прегрешения к нашему богатому списку.

Воровство.

Подстрекательство к мятежу.

Государственная измена.

Эти обвинения Грэмбл выдвинул против меня, Мессера и Авроры. Кей избежал его гнева, как и следовало ожидать. Он – наша единственная надежда на то, чтобы избежать изгнания, когда мы вернемся. Капитану Рену придется принять во внимание ту версию событий, которую расскажет ему Кей.

Я дожидаюсь, пока одноклассники забудут о шутке и вернутся к разговорам, и убавляю пламя в масляном фонаре так, чтобы осталось достаточно света.

Я достаю из-за пояса кинжал. Провожу пальцами по деревянной рукоятке, затем по металлическому лезвию, а потом, наконец, по инициалам, выгравированным у основания.

Дж.

Наверное, это первые буквы фамилии, учитывая почтенный возраст кинжала. Очень может быть, что он имеет скорее сентиментальную ценность, чем практическую, поскольку вдоль всей рукоятки проходит тончайшая, шириной не больше волоса, трещина. Зато его лезвие удивительно остро и отлично справилось с тем, чтобы перерезать сухожилия. Вертя кинжал в руке, я снова вспоминаю, как моя рука коснулась той скалы. Боль, которая пронзила тогда мое тело, была похожа на… волшебство.

Достав из вещмешка альбом для рисования, я открываю страницу, которую в прошлый раз заложила угольным карандашом. Я рисую это оружие снова и снова. Пытаюсь запечатлеть главное в этом остром лезвии, изготовленном из какого-то черного материала, не похожего на металл, из которого обычно куют клинки мечей и кинжалов.

Недовольная эскизами, я переворачиваю страницу, чтобы начать заново. Я работаю уже над пятым вариантом, когда замечаю, что в кубрик с верхней палубы заходит Кей.

Он уклоняется от предложений присоединиться к игре. Мессер перехватывает его прежде, чем он успевает добраться до своего гамака, и я спешу спрятать пронесенное мною на борт вражеское оружие в альбоме для рисования, который засовываю под подушку. Они склоняют друг к другу головы, чтобы поговорить, и мне не нужно подслушивать, чтобы понять, что Мессер сообщает Кею о крысе в моем гамаке. Мессер поворачивает голову в сторону Пола, и Кей смотрит туда же.

Я терпеть не могу, когда Мессер рассказывает Кею о шутках одноклассников надо мной. Как будто ждет, что Кей как-то этому помешает, хотя, когда он вмешивается, все становится только хуже. Издевательства становятся еще более жестокими. Еще более мерзкими. Еще более оскорбительными.

Кей хлопает Мессера по плечу и направляется кратчайшим путем к нашим гамакам.

Мне не пришлось прилагать больших усилий, чтобы избегать Кея. Он и сам прекрасно с этим справился. Поэтому-то я особенно злюсь на Мессера, когда Кей устремляет на меня многозначительный взгляд.

Он расстегивает ремень и вешает его на крюк рядом со своим гамаком.

– Почему ты не говорила, что тебя изводят?

Как объяснить ему – сыну капитана, который никогда не сталкивался с неприятием со стороны тех, кто выше него по рангу, не говоря уже о тех, кто равен ему, – что все его попытки исправить ситуацию только ухудшат ее?

– Если ты отказываешься обращаться ко мне за помощью, то хотя бы научись постоять за себя, – говорит он, забравшись в свой гамак.

Я сердито смотрю на него.

– Чтобы меня за это наказали? Грэмбл всегда верит Полу и остальным, а не мне. – Я перевожу взгляд на темный корпус судна. – Нет уж, спасибо. Не хочу получить очередное дежурство.

Чистить гальюны на этом корабле – занятие не для слабонервных.

Я слышу тяжелый вздох Кея, перекрывающий скрипы деревянного корабля. Он знает, что я права, даже если ему не хочется это признавать. Ему тошно оттого, что он ничего не может сделать, когда дело касается моего положения среди гвардейцев. Или в Элэхе в целом. Его статус моего лучшего друга говорит сам за себя.

– Они перестанут, – говорю я, желая успокоить его. – Многие из них больше никогда в жизни не увидят сушу,