Адское пламя - Мариэль Померой Страница 7

– Ахейя, дорогая.

Офион вплыл в комнату, прижав крылья к спине, чтобы не задеть косяк двери. Он был одет во все белое и улыбался. О, как хорошо Ахейя знала эту улыбку!

На первый взгляд он казался безобидным: седые волосы, аккуратно подстриженная бородка, правильные черты лица. Но она слишком давно знала его, чтобы поддаться обману; она знала, что за этим благостным фасадом скрывается кровожадный монстр. От взгляда его голубых глаз Ахейя похолодела, по коже побежали мурашки; глаза были точно такого же цвета, как у нее, хотя они не приходились друг другу родственниками.

– Ты проснулась. Превосходно.

Следом за малеком в комнату вошли два телохранителя-диоскура, оба чисто выбритые, с короткими стрижками и безразличными лицами. Казалось, их отлили из одной и той же формы. Они были существами света, как и Ахейя; но их могущество, точно так же, как и ее сила, не действовало в доме Офиона. Он оградил свое жилище специальными заклинаниями задолго до рождения Ахейи, так сказать, сделал его нейтральной территорией. Наверное, это уравняло бы их шансы в игре – помешало бы Офиону воздействовать на ее сознание в этих стенах, – если бы не тот факт, что ему принадлежала и доска, и все расставленные на ней фигуры.

– Что тебе нужно? – Голос дрогнул, и она выругала себя за это.

«Не позволяй ему видеть свою слабость».

– Полегче, – резко произнес Офион, помолчал и вкрадчиво продолжал: – Разве можно разговаривать с отцом в таком тоне?

Малек женился на Андромеде, женщине-диоскуре, ради того чтобы укрепить связи между этими двумя расами, но Ахейя не являлась плодом их союза. Офион был всего лишь ее отчимом, и всякий раз, когда он называл себя ее отцом или намекал на то, что между ними существует родственная связь, она испытывала приступ гнева.

Если бы Ахейя была его дочерью, у нее были бы крылья, как у детей, которых он прижил от других жен. Если бы она была его дочерью, может быть, ее жизнь сложилась бы иначе, ее не пожирали бы холодные, темные твари, гнездившиеся у нее в сердце. Если бы она была его дочерью, может быть, он не истязал бы ее.

И в те дни, когда воля к сопротивлению ослабевала, когда гасла последняя искорка надежды, когда Ахейе казалось, что она никогда не согреется, она, несмотря ни на что, хотела быть дочерью Офиона. Потому что если бы она была его дочерью, все было бы совершенно иначе.

Но ее настоящий отец умер, и Ахейя понятия не имела о том, кем он был, как его звали. Иногда ей представлялось, что он мог бы помочь ей понять саму себя. Она могла бы расспросить его; узнать, чувствует ли он, подобно ей, этот постоянный холод; чувствует ли эту тьму в сердце, тьму, которая впивается в грудь острыми когтями, грозя растерзать ее. Может быть, его народ тоже отрекся от него, может быть, они оба были отверженными из-за тьмы, гнили, яда, притаившихся у них в душах; может, эта тьма была настолько извращенной и заразной, что другие не могли выносить ее присутствие?

Ахейя привыкла к тому, что ее сторонятся. Все всегда покидали ее. И ей хотелось думать, что это наследственное; пожалуй, это утешало ее. Ведь если проклятье досталось ей от отца, значит, не только она виновата в том, что ее жизнь разрушена.

– Я получил сведения… – продолжал Офион, ухмыляясь еще шире. От этой ухмылки его красивое лицо приобрело неприятное, зловещее выражение. – Тебя снова видели на южных территориях, Ахейя. Ты же знаешь, что тебе запрещено там появляться.

Кровь застыла в жилах.

«Этого не может быть. Это не по-настоящему. Это не может быть реальностью. Не может. Не может».

Нет, это воспоминание, совершенно точно; она же помнила этот разговор, помнила, как он пришел к ней в комнату. Тогда Ахейя ускользнула из столицы в надежде развеяться, отвлечься; она была очень осторожна, она была уверена в том, что никто ничего не узнает.

– Тебя видели с этим отребьем, с феями-повстанцами.

«Твою мать, твою мать, чтоб тебя».

Она снова была прежней Ахейей, не той, что бежала из дома и пересекла красную пустыню, не той, что убила ради выживания, не той, что преодолела все препятствия на своем пути.

– Это портит наш имидж.

Она же была так осторожна, она была уверена в том, что избавилась от «хвоста», она не теряла бдительности даже в полной темноте, когда пыталась забыться на несколько часов в компании незнакомых мужчин и женщин. Но, видимо, где-то все-таки допустила оплошность.

– Уверяю, твои информаторы ошибаются, – дрожащим голосом произнесла Ахейя.

Офион заметил эту дрожь.

– Ты так считаешь? – рассмеялся он. Его смех напоминал скрежет гвоздя о грифельную доску. – Давай поговорим откровенно. Ты прекрасно знаешь, что делаешь, Ахейя, и я устал от этого. Возможно, пришло время провести еще несколько дней за стеклом.

У нее перехватило дыхание, сердце затрепыхалось, закружилась голова, как будто она истекала кровью.

– Нет.

Ахейя сама едва услышала свой шепот.

– Ты должна знать свое место, а если ты его до сих пор не знаешь, придется преподать тебе урок.

Он наклонил голову, глядя на Ахейю сверху вниз, и сделал знак подчиненным. Громилы с бесстрастными лицами отошли от двери и направились к ней. Ей захотелось вопить, позвать Кэла, и тут же стало стыдно, потому что он ничем не смог бы ей помочь, и она знала это.

Кэл, ее личный телохранитель, который находился рядом почти круглые сутки, был здесь ее единственным другом, единственным диоскуром, который не считал ее присутствие бременем. Он помогал ей, выслушивал ее, видел ее в полном отчаянии; после смерти матери он был ей ближе всех, Ахейя считала его почти родственником. Но ночью он не имел права находиться в ее комнатах, и даже если бы сейчас пришел, то не в силах был бы помешать Офиону.

– Я не могу допустить, чтобы из-за тебя страдала репутация этой семьи.

Офион произнес слово «семья» таким тоном, как будто это было непристойное ругательство, потом бросил на диоскуров многозначительный взгляд. По его знаку охранники набросились на Ахейю; один схватил ее за щиколотки и протащил по кровати, второй надел на нее наручники. Она застонала, когда холодный металл впился в кожу, начала вырываться, хотя знала, что это бесполезно, стиснула зубы так сильно, что заболела голова. Понимая, что ничего не выйдет, она все же боролась с отчаянием и упорством загнанного в угол зверя, пиналась и кусалась и таки задела одного из диоскуров. Тот злобно зашипел, дал ей пощечину, и от боли у нее на глазах выступили слезы.

– Лицо не трогать, – лениво