Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт Страница 67

— Мы бы с вами не сработались, матушка, — сказала я. — У нас разные книги. У вас приход стоял на смерти. У меня — на жизни. Такие книги не сводятся.

Её увели. Больше я её не видела и вспоминаю редко, а когда вспоминаю, всегда с тем же холодком: не оттого, что она была злодейка, а оттого, что была она обычная. Хороший приказчик при дурном деле. Таких много, дитя. Она была права в одном: их много.

Фенн отбывает ссылку на севере и лечит бедных бесплатно, потому что иначе ему запрещено. Пишет он мне раз в сезон, скучным своим слогом: столько-то принял, столько-то выходил, столько-то не смог. В конце всякого письма приписывает одно и то же: «Руку берегите, госпожа, она у вас мёрзнет к перемене погоды». Странный человек. Он спас Дамиану жизнь по холодному расчёту, а нынче единственный раз в жизни делает что-то не по расчёту — беспокоится о чужой руке. Люди, как говорил Скейн, всегда подводят. Иногда, оказывается, и в хорошую сторону.

Дамиан в этот год научился смеяться.

Я замечаю это не сразу, а к весне, задним числом, как замечаешь, что стаял снег. Тот человек, что купил меня у настоятельницы в первый вечер, не смеялся вовсе, даже усмешка давалась ему как чужая. А нынешний смеётся — редко, коротко, чаще над Милой и её кошкой, изредка над собой, и всякий раз, поймав себя на этом, немного удивляется. Двадцать лет он держал дом, врагов и лицо. Разучиться держать лицо оказалось труднее, чем удержать дом. Он учится. Я помогаю, чем могу: по большей части тем, что не делаю вид, будто ничего не замечаю.

А в конце этого года случается вот что.

Я сижу за книгами в столичном доме, поздно вечером, и Дамиан входит и садится напротив, и по тому, как он садится, я понимаю: он хочет что-то сказать и не знает как. За два года я выучила его молчание наизусть.

— Говорите, ваша милость.

— Метка, — говорит он. — Она с некоторых пор ведёт себя странно.

Я поднимаю голову.

— Как странно?

— Теплеет не тогда, когда ты рядом. — Он смотрит на меня непривычно осторожно. — А когда ты одна. Будто рядом с тобой стало не на одного человека больше, а на полтора.

Я откладываю перо. Кладу ладонь на живот, где вот уже недель шесть я держу свой собственный, самый тайный счёт, который не поверяла ещё никому, даже себе до конца.

— На полтора, — говорю я. — Считать вы, ваша милость, всё-таки выучились. Хоть и делаете вид, что не у меня.

Он замирает. Потом до него доходит, и я вижу, как на лице дракона, который не сменился ни разу за весь наш страшный год, проступает то, чего не было даже на ступенях королевской палаты.

Он обходит стол, опускается рядом на колени и осторожно, будто боится сломать, кладёт ладонь поверх моей.

— Ряд наш придётся переписать, — говорит он хрипло. — Там теперь не хватает строки.

— Впишем, — говорю я. — У нас в этом доме умеют вписывать новые строки. Целый дом умеет.

Я кладу свою руку поверх его, поверх метки, поверх того третьего счёта, что мы завели, не спросив ни короля, ни судьбу. Метка теплеет ровно и спокойно, будто одобряет.

Так, Талия. Сведи последний счёт.

Год назад тебя привезли в закрытой карете и бросили к чужим ногам на грязный сундук, мёртвую на бумаге, с медным колечком, за которое ты выторговала себе лишний день. Ты считала засовы и не верила, что доживёшь до весны.

А теперь у тебя дом, дело, имя, девочка, что зовёт тебя по имени, дракон, что стоит перед тобой на коленях, и новая строка под сердцем, которую ты вписала сама, по выбору, а не по неволе.

Всё сошлось. Приход больше расхода. Впервые за всю твою жизнь — и, кажется, теперь уже навсегда.

Закрывай книгу, Талия.

На сегодня счёт сведён.

Эпилог

Пять лет спустя

Соляной Предел по осени пахнет яблоками.

Я так и не привыкла к этому за пять лет. Когда меня везли сюда впервые, в темноте, дом стоял с потухшими окнами и пах сыростью да остывшими печами. А теперь по всему двору сушат яблоки на зиму, и запах этот встречает меня ещё у ворот, и всякий раз у меня что-то отпускает внутри, будто дом сам говорит: ты дома, считать нечего.

Считать, впрочем, всегда есть что. Просто теперь я считаю другое.

Двоих, например. Их у меня двое.

Старшему четыре. Его зовут Ансельм, в честь моего отца, и он унаследовал от деда, которого не застал, ровный купеческий взгляд, каким смотрят на воз, прикидывая, честно ли уложен товар. Он ещё не говорит цифр, а уже раскладывает по величине всё, что попадёт под руку: камешки, ложки, яблоки на просушке. Дамиан над ним посмеивается и зовёт «маленьким приказчиком», а сам, я вижу, гордится так, что боится сглазить.

Младшей два, и с ней всё иначе. Её зовут Лисбет, она у нас в отца: тёмные волосы, и, когда сердится, глаза на миг делаются золотыми, а потом гаснут, и она сама пугается и лезет на руки. Фенн, что приезжает к нам раз в год из ссылки, с королевского дозволения, осматривает её дольше всех и всякий раз говорит одно: рано, госпожа, лет до двенадцати не проснётся, а там уж как кровь ляжет. И всякий раз добавляет, что руку мне беречь надо, она мёрзнет к перемене погоды. Странный человек. Пять лет пишет мне про мою руку.

Рука и вправду мёрзнет. Та, что я отдала в нижней зале. К осени сильнее. Но Лисбет, когда я беру её на руки, кладёт свою горячую ладошку мне на запястье, поверх метки, сама, никто её не учил, — и рука отогревается. Дамиан говорит, что она чует. Что в ней тот же огонь, и он ищет, где холодно, и греет. Я не спорю. Я просто держу её и грею об неё руку и думаю, что за это одно стоило замёрзнуть.

Мила приезжает на яблоки.

Ей теперь восемнадцать, она давно не та девочка с жёлтым синяком под глазом, что таскала мне хлеб в нижнюю келью. Она держит счётные книги «Тихого двора» — того самого,