Великолепие смерти - Рея Рейнуотер Страница 67

Он лгал. Но и я тоже.

Потому что глубоко внутри я знала. Я чувствовала эту тяжесть — цену. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, мир требовал равновесия. Я просто… отворачивалась. Я говорила себе, что я та, кто платит цену. Что вина — это жертва, и я несу ее одна.

Но я была не одна.

Я позволяла этому случаться. Снова и снова я выбирала верить в свое проклятие, вместо того чтобы смотреть правде в глаза: я хотела верить, что я мученица, а не палач.

А теперь? Теперь я знаю правду.

Я должна злиться на себя. Может, я и злюсь…

Но я не чувствую ничего, кроме этого огня, горящего дико и яростно внутри меня. Не потому, что я была виновата, а потому что он заставил меня чувствовать себя правой в этом. Потому что, пока я умоляла вселенную о прощении, Смерть стоял рядом… и позволил мне взвалить на себя то, что должен был нести он.

Нет. Он не лгал, чтобы защитить меня. Он позволил мне верить, что я проклята.

И я не знаю, что хуже.

У Мэди мог бы быть отец. Она могла бы быть жива. Джеймс. Реджина. Множество других…

Мое сердце разорвалось на ленты внутри груди. Джеймс не был моей родственной душой, но он был моим мужем. Отцом моих детей. И я носила вину за его смерть как удавку на шее, никогда не осознавая, что она не моя.

Она была Грима.

Входная дверь захлопнулась с силой, которую узнала только я. Смерть знал о моей скорби, но он не вкусил моей ярости.

Глава тридцать третья

Грим

Я понял это в ту же секунду, когда она коснулась моих воспоминаний, когда ее пальцы пробрались в мой разум.

И все же я ждал.

Достаточно долго, чтобы она открыла правду, но не настолько, чтобы она исчезла, так и не поговорив со мной. Она имела право ненавидеть меня. Горечь, которой она истекала, была оправданной. Я тоже ненавидел себя, но Смерть был честен.

Но, черт возьми, она такая же, как я.

Я не мог ошибаться сильнее.

Ее свет контрастировал с моей тьмой, уравновешивая нас, пока мы не стали равны, как солнце и луна. И все же это едва ли поможет убедить ее простить меня. Я убил ее мужа, черт возьми — хотя ублюдок это заслужил. Откуда мне было знать, что она сможет переправлять души? Я должен был знать. Может, правду говорят, что гнев ослепляет.

Дом замер. Словно затаил дыхание. Пылинки парили в воздухе, как души, застывшие в золотых лучах угасающего света. Снаружи буря, накатившая с востока, издала низкий, отдаленный рык. Дождь стучал по стеклу в ритмичном, насмешливом сочувствии.

Я нашел ее на полу в нашей ванной, ее тело было скручено, она забилась в угол, как пугливая кошка. Эта сцена заставила меня нахмуриться. Астория не произнесла ни слова, ровный поток тихих слез катился по ее щекам, когда я поднял ее с пола и отнес в кровать. Опустив ее, я отступил, направившись в дальний угол, чтобы дать ей пространство.

Она уйдет, в этом я был уверен, но я был благодарен, что она хотя бы дала мне это.

Я терпеливо ждал, гадая, продержится ли она, пока я не заговорю первым. Наконец ее прекрасные губы приоткрылись, и все, что она прошептала — это мои собственные слова, произнесенные мне в ответ.

— Смерть, что ты наделал?

Это было сродни удару собственным ножом. Дико неприятно.

— Я должен был, Звезда.

Она отшатнулась, ее глаза метнулись ко мне.

— Не называй меня так.

Это ранило меня, но я ожидал этого, даже заслужил. И в конце концов она поймет, что я сделал это ради нее. Всё было ради нее. Я потерял свое собственное сердце на этом пути, то, которое вырастил только для нее, но такова была цена такой любви.

Она стоила этого.

— Как ты мог? — потребовала она, в ее укусе появилось больше огня.

— Ты знаешь, что у меня не было выбора.

— У нас всегда есть выбор!

Гром грянул над головой, такой громкий, что задребезжали окна и пол под нами содрогнулся. Я не вздрогнул. Она тоже. Нравилось ей верить в это или нет, но существовало равновесие, придерживаясь которого мы все должны жить.

— Нельзя давать жизнь мертвым, не отдавая что-то взамен. Это неправильный путь. Я предупреждал тебя, я пытался объяснить тебе, но ты не слушала.

— Ты не заставишь меня поверить, что это я причина такого хаоса!

Она была дико красива, гораздо красивее всего, что заслуживал Смерть. Ее глаза сверкали яростью и болью, зеленые, как мох на надгробиях, яркие даже сейчас.

— Ты понимаешь, какую вину я несла в себе все это время?

Я поморщился, пытаясь шагнуть ближе, даже когда она отступала, слезы теперь были горькими. Мои собственные глаза начало щипать. Я не думал о том, насколько трудной на самом деле будет эта часть, и как сильно я буду ненавидеть себя за то, что причиняю ей боль, но я знал, чем пожертвовал, когда сделал тот выбор.

Увидев ее и Бо на той холодной грязной улице.

— Я не видел другого пути, — признал я с поражением. Внезапно все нахлынуло на меня — осознание того, что я потеряю то, что обрел. Это была величайшая трагедия, известная человеку. Может, однажды об этом напишут книги.

Горькая сердечная боль Смерти.

Ему дали то, чего он желал больше всего: любовь. И даже тогда судьба насмехалась над ним. Потому что этому не суждено было случиться, и в особенности не тогда, когда она так несчастна. Не тогда, когда она заслуживала большего. Всего того, чего ей не дали.

Небо снаружи потемнело, облака поглотили последние лучи солнца. Вспышка молнии отбросила тени на ее лицо. Она выглядела неземной, сияя красотой призрака, все еще цепляющегося за свое тело.

Я изучал ее, запечатлевая ее черты в памяти. Мягкий изгиб ее губ, ее розовые щеки. Даже ее глаза, такие стеклянные и с красными краями, затмевали самый крупный изумруд. Ее кожа могла бы соперничать с моим бледным оттенком, но в ней была жизнь, ползущая по венам. Кровь. Человечность.

Она направилась к двери, высоко подняв голову, и слезы теперь высохли — как и ее любовь.

— Я любила тебя, тебя, а не то, кем ты являешься. — Она замерла, рукой коснувшись двери. Ее