Волчья тропа - Даха Тараторина Страница 62

Я, конечно, повинилась, что холодный приём ждал Серого по моей глупости. Видимо, заботливая мама решила, что парень будет только мешать сватовству, да ещё и на драку с другими ребятами нарваться может. А он может, да. Я и сама его частенько поколотить собираюсь. Но поскольку добрых слов мой друг, как всем известно, не понимает, женщине пришлось перейти к более решительным мерам. Серый только рукой махнул и заявил, что, вообще-то и сам здорово её за утро достал и драку действительно пытался затеять, а топором она вообще не в него метила – в дровни кинула, просто он мимо пробегал.

Мы устроились у самой лесной опушки, на холме. Отсюда как на ладони были и сами Выселки и расходящиеся от них дороги: в одну сторону через Проходки к Пограничью, в другую к Малому Торжку. Тропка, бывшая когда-то дорогой до Ельников, совсем заросла и едва угадывалась, мы как раз на ней сидели. Вот и я так же сидела на распутье, не зная, что дальше делать – вернуться домой, повиниться? Понадеяться убедить маму, что дурное дело она затеяла? Она меня любит и наверняка поймёт. Вот только… Возраст и правда немалый, надо жизнь обустраивать. Не вечно же с Серым по лесам бегать. Но когда срок взрослеть пришёл, оказалось, что я понятия не имею, чего хочу. Быть может, правильнее дать кому-то решить за меня. Маме. Одному из присватавшихся женихов. Богам. Или слепой судьбе. Лишь бы не самой. Самой – страшно. Потому что тогда самой и ответ держать.

Вот сейчас бы в омут с головой, чтобы никто не заставлял взрослеть. Стану вечно юной русалкой и поселюсь в саженке вместе с болотником. Бегать босыми ногами по ручейку, несколько вёсен назад зазвеневшему от саженки к лесу. Через него меня сегодня романтично переносил Серый. Надо было видеть, как он прыгал по камням на мелководье, с упрямством пьяного великана путаясь в моей же юбке, но с рук не спускал: дескать, вода холодная, а мне ещё детей рожать.

В окнах домов потихоньку загорались огоньки. Сейчас самое время растопить печку, чтобы не мёрзнуть ночь, да сготовить что-нибудь вкусное, посидеть с кружкой сбитня, прощаясь с медленно гаснущим днём. Любава наверняка хозяйничает, заменив меня, непутёвую, у печи. А мама (и это доставляло несказанное удовольствие!) оправдывается перед несостоявшимися женихами, которых сама в дом и зазвала.

Из горьких дум меня вырвала наглая попытка Серого, до этого сосредоточенно разминавшего мою ступню, бросить сие благородное занятие. Меня такой расклад, ясно, не устроил, и я в меру своего дружелюбия пнула приятеля. Ошалевший Серый в долгу не остался и сноровисто свернул из меня голубец, используя одеяло вместо капустного листа. Я, конечно, убеждала его, что я мирная, любимая, добрая, хорошая и обижать меня ни в коем случае нельзя, но Серый не верил.

– Изверг!

– Скандалистка!

– Дурак!

– Змеюка!

– Свин!

– Как же я тебя люблю, Фроська.

– А-то! Я себя тоже люблю, – подтвердила я, – а ещё люблю мёд, вяленое мясо, белок…Они рыженькие такие, милые…

– И меня бесить, – подвёл итог Серый.

Я довольно закивала. Друг поплотнее обернул меня одеялом, притянул к себе и как-то слишком рьяно поцеловал.

Меня это не сильно удивило. На Купальскую ночь мало кто друг с дружкой не миловался. Серый, правда, всё больше девок пугал: они венок в воду с замиранием сердца бросают, гадают, принесёт ли год суженого, а тут страшное чудище из камышей ломится, «не бывать тебе замужем, пока в жертву колбасы не принесёшь!». Всех девок в округе мало не до умалишения довёл. Они, бедные, так и носились к саженке кто с мясом, кто со сластями. А Серый, бессовестная морда, брал. И чавкал. Меня тоже тогда перепугал – по полю гонялся, привязав на голову шишки навроде рогов. Деревенские бабки потом месяц сплетничали, мол, анчутки посев вытоптать хотели. Мы, естественно, слухи опровергать не спешили – чего старушек развлечения лишать? По-хорошему, спасибо сказать надобно за благое дело. За благодарностями, впрочем, мы тоже не спешили.

– Лучший способ заставить девку замолчать – это поцелуй, – заявил Серый, оторвавшись от моего лица.

Я задумчиво облизнулась:

– Мужиков, между прочим, ловят на том же!

– Ловят, – обрадовался Серый, – и ради такого я готов болтать без умолку!

– Да ты и так болтаешь без умолку.

– А что ещё мне остаётся делать? Ты же меня не целуешь!

Серый смущённо замолчал. Наверняка обдумывал новую пакость. А я думала о своём. С какими глазами завтра возвращаться домой: с виноватыми или обиженными? В нашей семье, как и в каждой, конечно, ссорились. Но сегодня что-то изменилось. Это была не шутливая перебранка, не обида из-за невыполотой редиски. Мама пыталась наладить мою жизнь, а я… А я явно сделала что-то не то, но никак не могла взять в толк, в какой момент ошиблась.

– Фрось, а замуж за меня пойдёшь? – огорошил Серый.

Подобных шуток парень раньше не затевал, и я не сразу сообразила, что подвоха в вопросе и не было. И поступила единственно возможным образом: упала на землю и притворилась мёртвой.

– Ну Фрось! Ты спишь что ли?

– Именно так. Спокойной ночи.

– Ну Фроська! Ну выходи за меня замуж. Чего тебе стоит?

Ещё один сыскался! Мало вас на мою голову!

– Утром хоть за чёрта лысого, а сейчас и королевича взашей, – отмахнулась я.

– Фроська, – обиделся Серый, – ты что всей серьёзности вопроса не понимаешь? Люблю я тебя, мать!

– Ну мать так мать, – пробормотала я, – это ты уже с папкой договаривайся.

– Я тебя сейчас придушу!

– Ой, хватит твоих шуток, – в моё сердце вдруг закралось сомнение, – или это была не шутка?

Серый, уже начавший сомневаться в сообразительности выбранной невесты, расплылся в радостной улыбке:

– Не шутка.

Где-то над нашими головами от неожиданности скончалась белка. Парень ещё делал робкие попытки заключить в объятия воздух в том месте, где я только что сидела, а я уже дала стрекача подальше от этого ненормального.

Уйти к деревне было бы куда как умнее, но там мама. И ещё толпа несостоявшихся женихов. Тут-то хоть один. Одного я худо-бедно отважу. Но бродить ночью по лесу тоже затея не из хороших, и поняла я это довольно скоро. Села на засохший выворотень и задумалась.

Я собиралась разреветься, как и положено бабе в сложной ситуации. Но предательское сердце стучало вовсе не испуганно и даже не обиженно. Честно говоря,