Поверь мне (ЛП) - Тахира Мафи Страница 6

— Знаешь, я действительно думал, что ты будешь меньше мудаком, когда мы доставили Джи домой, — ровно говорит он. — Я вижу, ничего не изменилось. Я вижу, все усилия, которые я приложил, чтобы защитить твое дерьмовое поведение, были напрасны.

Собака лает. Я слышу, как она тяжело дышит.

Она лает снова.

— Так что ты просто собираешься игнорировать меня? — Кенджи выдыхает, раздраженно. — Почему? Почему ты такой? Почему ты всегда такой мудак?

Иногда я так отчаянно нуждаюсь в тишине, что думаю, могу совершить убийство ради мгновения тишины. Вместо этого я постепенно отключаюсь, настраиваясь на столько голосов, сколько способен. Раньше было не так плохо, пока меня не заставили присоединиться к этому культу мира. В моей прежней жизни в Секторе 45 меня оставляли в покое. В Омега Пойнт я проводил большую часть времени в одиночном заключении. Когда мы позже взяли под контроль 45, я сохранил уединение своих комнат.

Здесь я теряю рассудок.

Я подвергаюсь массовой бомбардировке эмоциональными выбросами других. Нет передышки от этого хаоса. Элла любит проводить время с этими людьми, и эти люди все делают толпами. Прием пищи происходит в массивной столовой палатке. Общение в конце дня происходит коллективно, в тихой палатке, где никогда не бывает тихо. Многие хижины были повреждены или разрушены в битве, что означает, что все сейчас делят пространство — или спят в общих зонах — пока мы восстанавливаем. Нурия и Сэм оказали нам услугу, переоборудовав комнату Эллы в медицинской палатке; это казалось единственной альтернативой ночевке со всеми остальными в импровизированной казарме. Тем не менее, наша комната всегда пахнет антисептиком и смертью. В ней только одна узкая больничная койка, из-за которой мы с Эллой спорим каждую ночь. Она настаивает, несмотря на мои неопровержимые протесты, чтобы я занимал кровать, пока она спит на полу.

Это единственный раз, когда я когда-либо сержусь на нее.

Меня не беспокоит холодный пол. Меня не беспокоит физический дискомфорт. Нет, что я ненавижу, так это лежать без сна каждую ночь, слушая боль и горе других, все еще восстанавливающихся. Я ненавижу постоянное напоминание о тех десяти днях, что я простоял в углу нашей комнаты, наблюдая, как Элла борется, чтобы вернуться к жизни.

Моя потребность в тишине стала изнуряющей. Иногда я думаю, что если бы мог убить эту часть себя, я бы сделал это.

— Не прикасайся ко мне, — вдруг говорю я, чувствуя намерение Кенджи вступить со мной в контакт — похлопать по плечу или схватить за руку — до того, как это произойдет. Требуется огромная сила воли, чтобы не отреагировать физически.

— Почему ты должен говорить это таким тоном? — говорит он, задетый. — Почему ты делаешь вид, будто я собирался наслаждаться прикосновением к тебе? Я просто пытаюсь привлечь твое внимание.

— Что тебе нужно, Кишимото? — недобро спрашиваю я. — Мне не интересна твоя компания.

Его ответная боль громка; она скользит по моей груди, оставляя смутное впечатление. Это жалкое новое развитие наполняет меня стыдом. Я отчаянно не хочу заботиться, и все же…

Элла обожает этого идиота.

Я внезапно останавливаюсь на тропинке. Собака натыкается на мои ноги, неистово виляя хвостом, прежде чем снова залаять. Я глубоко вдыхаю, смотрю на дерево вдалеке.

— Что тебе нужно? — снова спрашиваю я, на этот раз мягко.

Я чувствую, как он хмурится, обрабатывая свои чувства. Он не смотрит на меня, когда говорит: — Я просто хотел сказать тебе, что достал его.

Я напрягаюсь при этом, мое тело активируется осознанием. Я полностью разворачиваюсь к нему лицом. Внезапно Кенджи Кишимото предстает передо мной ярко прорисованным: его уставшие глаза, его загорелая кожа, его тяжелые, острые черные брови — и его волосы, отчаянно нуждающиеся в стрижке. На его виске заживает синяк, левая рука обмотана марлей. Я слышу шелест листьев и замечаю белку, мелькающую в кустах. Собака сходит с ума.

— Ты достал что? — осторожно говорю я.

— О, теперь тебе интересно? — Он встречается со мной глазами, его собственные сужены от гнева. — Теперь ты будешь смотреть на меня как на человека? Знаешь что? К черту это. Я даже не знаю, почему я что-то делаю для тебя.

— Ты делал это не для меня.

Кенджи издает звук неверия, отводит взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня. — Да, ну, она заслуживает хорошее кольцо, не так ли? Ты жалкий кусок дерьма. Кто делает предложение девушке без кольца?

— Могу напомнить тебе, что ты не в том положении, чтобы проявлять моральное превосходство, — говорю я, мой голос становится смертоносным, даже когда я заставляю себя сохранять спокойствие. — Уничтожив ее свадебное платье.

— Это был несчастный случай! — восклицает он. — Твое было упущением!

— Само твое существование — упущение.

— О, вау. — Он вскидывает руки. — Ха-ха. Очень зрелый ответ .

— Оно у тебя есть или нет?

— Да. Есть. — Он засовывает руки в карманы. — Но, знаешь, сейчас я думаю, что мне стоит просто отдать его ей самому. В конце концов, это я сделал для тебя все это. Это я попросил Уинстона нарисовать твой дизайн. Это я нашел того, кто сделал эту чертову штуку…

— Я не собирался покидать территорию, пока она лежала в больничной койке, — говорю я, настолько близко к крику, что Кенджи заметно вздрагивает. Он отступает, изучает меня мгновение.

Я нейтрализую выражение лица, но слишком поздно.

Кенджи теряет свой гнев, стоя там, смягчаясь, пока смотрит на меня. В ответ я испытываю только ярость.

Он, кажется, никогда не понимает. Именно его постоянная жалость — его сочувствие, а не глупость — заставляет меня хотеть убить его.

Я делаю шаг вперед, понижаю голос. — Если ты настолько идиотичен, чтобы думать, что я позволю тебе быть тем, кто даст ей это обручальное кольцо, ты явно недооценил меня. Возможно, я и не смогу убить тебя, Кишимото, но я посвящу свою жизнь тому, чтобы сделать твою ощутимым, бесконечным адским пейзажем.

Он расплывается в улыбке. — Я не собираюсь отдавать ей кольцо, чувак. Я бы так не поступил. Я просто стебился над тобой.

Я смотрю на него. Я едва могу говорить от желания придушить его. — Ты просто стебался надо мной? Это была твоя идея шутки?

— Да, ладно, слушай, ты слишком серьезен, — говорит он, строя гримасу. — Джульетта сочла бы это смешным.

— Ты явно не очень хорошо ее знаешь, если так думаешь.

— Неважно. — Кенджи скрещивает руки. — Я знаю ее дольше, чем ты, мудак.

При этом я испытываю гнев настолько острый, что думаю, что могу на самом деле убить его. Кенджи, должно быть, видит это, потому