Лекарь из другого мира - Маргарита Абрамова Страница 6

Временами я очень часто скучаю по благам цивилизации, всему тому… Не по машинам или телевизору, а по невидимым нитям, связывающим мир воедино. По мгновенному доступу к любой информации, по свету, загорающемуся от щелчка выключателя, по уверенности, что «скорую» можно вызвать за три цифры, и она приедет.

Иногда кажется, что память подводит, и я совсем не помню ее лица. Это самое страшное. Страшнее любой физической опасности. Время стирает черты. Как же хочется взглянуть на нее еще раз. Но здесь у меня нет ни телефона с фото и видео, ни даже старого бумажного фотоальбома. Ничего.

Фантазия может искажать действительность. Ты и не заметишь, как она выместит ее, заполнив собой.

Я рисовал ее, чтобы не забыть.

Темное каре, которое она обожала. Стоило чуть отрасти — и она бежала к парикмахеру. Светло-карие глаза, почти зеленые, обрамленные густыми ресницами. Они меняли цвет в зависимости от настроения. Открытое лицо, прямой нос…

Но чего-то не хватало… Жизни. Искры. Того неуловимого света, который делал её ею, а не просто набором правильных черт.

Совсем недавно я встретил девушку. Александру Демси. Она напомнила мне ее.

Не внешностью, а по характеру. В ней была та же внутренняя тишина, из которой рождалась сила. Она не любила ругаться, не закатывала истерик. Спокойно, почти тихо, доносила свою точку зрения, но так, что переспорить её было невозможно. Казалась хрупкой, но внутри был стержень. И этот контраст был так знаком. И поэтому когда она сдалась, я не поверил… Ну не могла Олеся опустить руки…

И я не мог допустить, что Александра сдаться. Словно я второй раз проиграл…

Да, было много пациентов, но именно она запомнилась сильнее всех. Я лечил её с особым усердием.

Меня злил ее муж, со своими вечными проблемами. Я постоянно твердил, что девушке нужна поддержка, нельзя ее оставлять одну, иначе она может сломаться.

Сандра заступалась за него, твердила про обстоятельства.

Я знал, как могут быть жестоки обстоятельства, и тем сильнее горел желанием ей помочь.

Обстоятельства…

Когда ты находишься в другом мире, а не в другом городе… понимаешь истинный масштаб этого слова.

Прошло столько лет. И вот появляется эта девушка, разбередив старые раны в душе.

Я никогда не забывал…

Первые годы были самыми тяжелыми.

* * *

Я не понимал языка. Первые дни, недели, месяцы — это был сплошной, оглушающий гул чужих звуков, лишённых смысла. Гортанные, шипящие, свистящие сочетания, которые моё ухо отказывалось различать. Общался жестами. Это все усложняло.

Каждая простая потребность превращалась в квест. Каждая попытка узнать, где я и что происходит, упиралась в стену непонимания. Но хуже всего было другое. Как можно вернуться назад, если даже поговорить нормально не можешь?

Ты не просто чужак. Ты немой и глухой в мире, где информация — ключ ко всему. Я был отрезан не только от дома, но и от самой возможности найти дорогу.

Хорошо, что мне всегда давалось изучение иностранных языков. Здесь это стало вопросом выживания. Я превратил себя в губку. Впитывал каждое слово, каждую интонацию. Сначала пассивно, как попугай, повторяя за торговцами на рынке названия товаров. Потом начал улавливать структуру, грамматические конструкции. Завёл грубый пергаментный блокнот и записывал звуки своими символами, выстраивая подобие словаря.

Но был период, что я сдался.

Я запил…

Алкоголь сжигал горло и отключал сознание. И это было именно то, что мне было нужно. Я пил для забвения. Чтобы на несколько часов перестать быть Александром Грачевым, застрявшим в аду. Чтобы не видеть во сне лицо Олеси.

Я опустился на самое дно отчаяния.

Мне нужно было домой… к Олесе.

«Просто будь рядом…» «Вы нужны своей жене…»

Я не был рядом. Я был здесь, в другом измерении, беспомощный и пьяный.

Я ее подвел.

Этот период длился несколько месяцев. Может, полгода. Время тогда текло смазанно и бессмысленно.

А потом закончилась зима. Пришла оттепель, и с гор хлынули грязные потоки, превратившие дороги в болото.

И однажды, придя в себя после очередного забытья в своей дырявой лачуге на окраине рыбацкой слободы, я услышал за дверью не привычное пьяное бормотание, а срывающиеся на визг женские вопли.

Я вывалился наружу, щурясь от непривычно яркого солнца. У покосившегося забора толпилось несколько местных, перешёптываясь и показывая на лежащую в грязи фигурку. Это была девочка. Лет восьми-девяти.

Неестественный угол, под которым была вывернута левая нога ниже колена, кричал об открытом переломе со смещением. Кость почти прорезала кожу. Женщина, вероятно, нянька или служанка, рыдала, заламывая руки, не зная, что делать. Их повозка перевернулась на размытой дороге.

Во мне, сквозь алкогольный туман и апатию, сработал щелчок. Глубокий, до костей, врачебный рефлекс. Это был уже не просто перелом — каждая минута промедления грозила кровопотерей, шоком, инфекцией и потерей конечности. Я не думал о последствиях, о своём виде пропойцы, о непонимании. Я оттолкнул зевак, бормоча на ломаном местном и южном наречиях.

Слуги и местные, ошарашенные внезапной властностью в голосе этого оборванца, засуетились. Я сорвал с себя менее грязную часть рубахи, вылил на рану остатки своего «лекарства» — крепкого алкоголя, который был единственным антисептиком под рукой. Девочка стонала, её глаза, полные ужаса и боли, смотрели на меня.

Работал я почти на автомате, руки, к удивлению, не дрожали. Вправление кости, очистка раны, наложение шины из подручных материалов. Я отдавал короткие, чёткие команды, заставляя няньку держать, а кого-то из мужиков — готовить носилки. Когда самое страшное было позади, и девочка, напоенная мной же отваром сонных трав, наконец погрузилась в забытьё, я поднял глаза и увидел подъехавшую карету. Из неё выскочил мужчина в дорогих, но практичных одеждах, с лицом, искажённым страхом. Его взгляд метнулся от дочери ко мне, к моим рукам, залитым её кровью.

Это был Лоренцо ван Дейк, один из самых влиятельных торговцев Приморья, глава гильдии южан, чьи корабли ходили до самых дальних архипелагов. Человек, чьё слово значило очень многое.

Он не стал спрашивать, кто я и что я тут делаю. Он увидел результат: его дочь жива, нога зафиксирована, шок купирован.

— Ты спас её от хромоты. А может, и от смерти, — сказал он просто, и его голос дрогнул. — Назови свою цену.

У меня не было цены, а было лишь желание найти путь домой.

Так началось наше