Печенье и когти - Флер ДеВилейни Страница 6

Ведьма, как странно.

Моя. Мой медведь ворчит глубоко в груди.

Брови сходятся, пока я изучаю ледяную белизну ее пальцев, размышляя о внезапном собственничестве моего медведя.

— Твои руки — будто ледяные сосульки. Почему они такие бледные? Где твои перчатки?

Она дергает их назад, щеки краснеют не только от холода, и засовывает руки под мышки.

— Я торопилась купить елку и поехать домой. Оставила их в машине.

Мой взгляд скользит к древнему желтому BMW, припаркованному в наполовину растаявшем снегу, его бампер покрыт ржавчиной, а кривая гирлянда рождественских огней пристегнута стяжками к решетке радиатора. Я качаю головой, губы дергаются.

— Ты хочешь сказать, в этой консервной банке работает обогреватель? Потому что я не верю. Ни у кого пальцы не становятся такими холодными за несколько минут.

— С обогревателем все в порядке, — огрызается она, поднимая подбородок. — Это называется синдром Рейно4, гений-лесоруб. Я выживу. А чего я не переживу, так это Рождества без елки, — она указывает на густую сосну, припорошенную снегом. — Вот эта. Это моя елка. Мне все равно, сколько — я хочу именно ее.

Упираю руки в боки, привлекая ее внимание к топору на поясе. Я отрываю взгляд и изучаю дерево.

— Эту? Ведьма, она выше дома. Ты даже в дверь ее не протащишь.

— Может, у меня есть заклинание для этого, — парирует она, синеватые пряди волос поблескивают, словно иней. Ее глаза встречаются с моими, упрямые и сверкающие. — Не недооценивай меня.

Она вспыльчивая. Она мне нравится.

Медленная, опасная улыбка трогает мои губы, позволяя проступить частичке медведя, и уголки ее губ опускаются.

— О, я не недооцениваю тебя, — мой голос становится ниже, почти интимным, и взгляд задерживается на ее губах на секунду дольше, прежде чем я поворачиваюсь к дереву. — Но я сомневаюсь в твоем вкусе в рождественских елках.

Она сглатывает, внезапно осознавая жар, исходящий от меня даже на ледяном воздухе.

— Ты срубишь ее, или мне нужно сделать это самой?

Я запрокидываю голову, смех вырывается, пока глаза не наполняются слезами.

— Ты? Срубишь это дерево?

— Если это потребуется, то да, — она плотнее скрещивает руки на груди и переминается с ноги на ногу. — Или я могла бы наложить на тебя проклятие, если не поможешь.

Я наклоняюсь ближе, мое дыхание теплым облаком касается ее виска.

— Осторожнее, маленькая ведьма. Прокляни меня — и тебе придется жить с последствиями.

— И какими же они будут? — бросает она вызов, пульс на ее шее трепещет.

Моя ухмылка заостряется.

— Не думаю, что ты готова узнать.

Ее глаза расширяются, но я раскрываю ножны на бедре и извлекаю топор, проверяя его вес на ладони.

— К счастью для тебя, у меня нет времени ссориться с маленькими ведьмочками, достаточно безумными, чтобы забраться в горы прямо перед снежной бурей, требуя чертову елку.

— Снежная буря? — она глядит наверх, медленно поворачиваясь, чтобы осмотреть небо. — На горизонте почти нет облаков.

Я следую за ее взглядом на запад, где уже сгущаются плотные серые тучи. Ветер тоже усиливается. Я вдыхаю, улавливая резкий, холодный привкус озона — приближается снег. Мне нужно срубить это дерево и отправить ее домой, пока не началось ненастье, иначе она застрянет здесь, а мне не сносить головы, объясняя семье, почему незнакомая ведьма со странным запахом пережидает бурю на ферме.

— Ты не местная, верно? — спрашиваю я, обходя дерево и находя его естественный наклон. Я начинаю обрубать мертвые, тонкие ветки у основания.

— Нет, это мое первое Рождество в городе. Я недавно переехала, — она переминается с пятки на носок, зубы стучат. По крайней мере, у нее хватило ума надеть ботинки и куртку.

— А, так вот почему елка так важна для тебя. Отмечаешь большой переезд, — я отбрасываю ветки в сторону, планируя порубить их на растопку после ее отъезда — до того, как ударит буря.

— Можно и так сказать, — ее голос тих, пока она наблюдает за моей работой, но когда я оглядываюсь через плечо, ее глаза отстраненные и расфокусированные.

Что-то более сложное, чем просто необходимость в рождественской елке, давит на нее. Ведьма выглядит так, будто несет на плечах весь мир, но я никогда не был мастером светских бесед. Как бы сильно ни тянуло облегчить эту боль, не мне это делать.

Я прочищаю горло и жестом указываю на ее ноги.

— Тебе стоит отойти.

Она качает головой, затем быстро повинуется, ее маленькие коричневые ботинки шаркают по хвое.

Я занимаю позицию перед замахом. Топор проносится по воздуху, плавно врезаясь в кору всего в нескольких дюймах от земли. Второй удар, точный и четкий, приходится чуть выше первого, вырезая V-образную зарубку. Я перехожу на противоположную сторону и снова замахиваюсь. Каждый удар врезается глубоко, пока громкий треск не рассекает воздух, и дерево кренится в сторону зарубки.

— Падает! — кричу я, отступая, хотя знаю, что она там, где я велел ей оставаться. Дерево аккуратно опускается, снег разлетается при ударе о землю.

Она взвизгивает, хлопая в ладоши и подпрыгивая, как ребенок.

Мне действительно не следовало поощрять ее. Не в моих правилах перебрасываться шутками с кем-то вне семьи, не то что с клиентом. Но есть что-то в этой ведьме, что пробирается мне под шкуру — хотя я не могу понять, что именно.

— Эй, полегче, ведьмочка. Ты себя покалечишь, — говорю я, когда она присаживается рядом с поваленным деревом и пытается поднять его голыми руками. — У тебя нет какого-нибудь магического заклинания, чтобы уменьшить ель и левитировать ее в машину?

— Я пошутила тогда. Я на самом деле не знаю заклинания, чтобы сделать елку меньше, и я могу левитировать только маленькие предметы. Я лучше управляю водой.

Это какая-то шутка?

Челюсть сжимается, я провожу рукой по нахмуренному лбу.

Ты мог бы отвезти ее и дерево домой. Или, еще лучше, пригласить ее переждать бурю.

— Ты хочешь сказать, я только что срубил это громадное дерево, а у тебя нет никакого способа доставить его с горы? — я жестикулирую между деревом и дорогой.

— Я просто подумала, что мы можем привязать его к крыше? Я привезла веревку… — она бежит к своей машине, открывает багажник и достает самую тоненькую бечевку, какую я видел.

— Что это?

— Веревка, — отвечает она, поднимая ее. Назвать ее так было бы преувеличением — она едва ли достаточно толстая, чтобы связать свитер. — Это все, что у меня есть. Я даже не была уверена, что у вас остались деревья…

— Это не веревка. Я бы даже не оскорбил