Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон Страница 59

Кровавая Анни.

Кровавая Анни.

Кровавая Анни.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Должно быть, вот что такое плавание.

Странное ощущение парения сотрясает все мое тело. Глухой гул наполняет уши. Я заставляю себя открыть глаза, и я вовсе не в воде. Я в лесу, хотя видела его только на картинах. Дубы, высокие и темные, возвышаются надо мной, а воздух пахнет дико и непривычно — полон пыльцы, земли и всего живого. В замке Арагоа таких запахов нет.

Я моргаю и сажусь. Я лежу на участке земли под огромным дубом, и сквозь ветви над головой вижу лунный свет.

Лунный свет.

Я никогда не видела луну — лишь ее тусклое свечение сквозь Туманы.

Здесь все как во сне, сонно. Но если это сон, то он ярче любого, что мне снился. Как я могу чувствовать холод декабрьского воздуха? Как я слышу стрекот сверчков и далекий крик сов?

Я опускаю взгляд с луны, и впереди вижу поляну среди деревьев.

А в центре стоит фигура, накрытая белой тканью. Она совершенно неподвижна, словно возникла из ниоткуда лишь мгновение назад. Я с трудом поднимаюсь на ноги и делаю шаг к ней. Меня поражает реалистичность того, как чуть проминается земля, как хрустят под ногами веточки.

Фигура не двигается.

Саван старый — его края истрепаны и серы, как у белой простыни, которую стирали слишком много раз.

Мне следовало бы повернуть назад, но рациональная, отвечающая за самосохранение часть моего мозга спит. А та часть, что питается тьмой? Эта часть бодрствует.

Я делаю шаг на поляну, и все звуки стихают — шепот ветра и стрекот насекомых исчезли, воцарилась полная тишина.

Внутри меня все переворачивается, но ноги движутся, словно ведомые высшей силой. Я делаю еще шаг ближе, травинки едва касаются моих ног, словно перья. Я вижу, как покрывало слегка шевелится, будто от ветра, которого здесь нет. Фигура не шелохнулась.

Я должна снять это покрывало. Я знаю это костями. Как знаю свои тени. Как знаю свою собственную тьму.

И все же я понимаю: когда я сделаю это, что-то во мне сломается. Пути назад нет. Это последний вдох.

Наконец я на расстоянии вытянутой руки. Я протягиваю дрожащую ладонь, и кончики моих пальцев касаются ткани…

Фигура шевелится, и я отдергиваю руку.

Это лишь небольшое движение, словно то, что под тканью, сделало глубокий вдох.

Я снова протягиваю руку. Страх схватил меня за горло.

Это неизбежно.

Так было всегда.

Я сжимаю пальцы на покрывале. Тяну, и оно опускается на землю.

У меня есть лишь мгновение, чтобы разглядеть лицо передо мной — лицо, которое, где-то глубоко внутри, я знала, что увижу. Испуганное и бледное лицо маленького мальчика, призрака, что преследовал каждый мой шаг на протяжении недель. Моего брата.

И он шепчет — его голос звучит реальнее, чем когда-либо: «Кровавая Анни. Кровавая Анни. Кровавая Анни».

Слезы жгут глаза, когда я смотрю в его глубокие карие очи. Не зная точно, что имею в виду, я умоляю: «Пожалуйста».

Его лицо искажается, выражение всепоглощающей ярости овладевает его маленькими чертами. Не успеваю даже вдохнуть — он бросается на меня. Я ахаю и падаю назад, а он вцепляется в мое лицо острыми ногтями. Мы валимся на землю, он дерет мои волосы, лицо, шею своими зазубренными ногтями.

Я кричу.

Я плачу.

Нет, это не мои крики. Я заставляю себя открыть глаза. Мой брат плачет. Звук этот похож на то, как если бы я слушала, как раскалывается моя собственная душа. Мое сердце разбивается — оно разбивается, и я знаю, что никогда не оправлюсь, даже когда он полосует мою кожу ногтями, как ножами, а я тщетно пытаюсь его оттолкнуть.

Слезы катятся из моих глаз.

Покончи со мной. Я заслужила это.

И я перестаю сопротивляться. Мои руки падают на траву, и я позволяю своему маленькому брату терзать меня, глядя на луну.

Какая прекрасная смерть. Под луной, с травой под спиной.

Еще больше слез стекает по щекам. Нет, это кровь. Скоро все закончится.

Но тут две руки обвиваются вокруг горла моего маленького брата.

— Нет! — кричу я. Но его глаза выпучиваются, когда руки сжимаются сильнее, перекрывая доступ кислорода.

— Отпусти его!

Впервые в жизни, когда я призываю свои тени, молю их выйти, они не приходят. Сейчас они подводят меня. Именно тогда, когда я больше всего в них нуждаюсь.

Я ненавижу не Роуза. Не Королеву Марию, не Белладонну или принцесс — я ненавижу свои тени. Болезнь, что течет в моих венах, которую невозможно вырезать. Нет лекарства, кроме смерти.

Руки сжимаются сильнее, вдавливаясь в трахею брата, и я смотрю, как жизнь покидает его лицо во второй раз. И тут я вижу — эти руки затянуты в черные кожаные перчатки.

Ночь подступает к краям моего зрения.

Последнее, что я вижу, прежде чем погрузиться во тьму, — это лицо моего брата, полное печали и горечи от предательства; это мой последний упрек. Но затем оно искажается: кожа ползет по черепу, словно жидкая плоть, бурлит и перестраивается, пока лицо, на которое я смотрю, не становится совершенно иным.

Мертвая королева.

И она смеется.

— Здравствуй, Анни.

ПЯТЫЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Принц и Девушка Теней думали, что спаслись от Королевы, но она стала еще ужаснее, чем кто-либо из них мог предположить. Ее магия больше не зависела от смертного тела из плоти, крови и костей, и, избавившись от этих ограничений, она могла вершить свою месть, не стесненная бренностью бытия, преследуя Девушку Теней в каждое мгновение ее бодрствования.

Шесть ненавистных дочерей Королевы были полны решимости убить девушку во имя своей матери. И тогда Принц совершил еще одно злое деяние — он инсценировал смерть девушки и принес своей сестре, новой Королеве, фальшивое сердце. А свою Девушку Теней он запер в башне, где она была бы в безопасности вечно, в одиночестве, во тьме, имея в качестве компании лишь его презренное «я».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я открываю глаза на следующее утро, вглядываясь в тусклый свет моей комнаты. Звезды, которыми усыпан балдахин моей кровати, кажутся размытыми, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать: я не в лесу, я жива, и мое сердце бьется.

Мое лицо влажное и холодное — я плачу. Когда я начала плакать?

Но затем мое горе прерывается слюнявым языком, слизывающим слезы.

— Ваффлс, — бормочу я, протягивая руку, чтобы потереться о его маленькую чешуйчатую голову. Я