Одержимый - Ава Торн Страница 56

Любовь Генриха была другой. Это было то, что стоит между тобой и холодом, надежное, теплое и абсолютно безусловное. Он верил в мою доброту тогда, когда я сама в нее не верила; он видел очертания того, кем я становлюсь, и тихо оберегал это, ничего не прося, просто оставаясь рядом. Его преданность была самого древнего толка — того, что не требует взаимности.

Между ними я была всем тем, чем всегда была и чем мне никогда не позволяли быть одновременно: желанная за свою дикость, лелеемая за свою мягкость. Охваченная так всецело, что впервые в жизни я не чувствовала необходимости выбирать, какая из них правильная.

Я купалась в их совершенно разных видах преданности, любви. Я могла бы остаться в этом навсегда.

Мой ангел знал это. Возможно, именно поэтому он попросил:

— Останьтесь. — Его голос теперь был тише, лишенный своего громового раската. — Вы оба. Останьтесь здесь со мной. Этот сад — ваш. Он всегда был вашим. Там нет ничего, чего не могло бы дать вам это место.

Я отвела от него взгляд и встретилась глазами с Генрихом. Я увидела это на его лице еще до того, как кто-либо из нас произнес хоть слово; то же самое, что я чувствовала в собственной груди, уверенное и немного печальное.

Это было желание. Желание невыносимого дискомфорта неизвестности. Понимание того, что кем бы мы ни были, для чего бы ни были созданы, это требовало трения реального мира — его трудностей, его уродства и его великолепной неопределенности.

Потому что ты не можешь стать тем, кем тебе суждено быть, в месте, где ничто не может причинить тебе боль.

Генрих понимал это так же хорошо, как и я. Наша любовь расцвела во тьме, поэтому нам не нужен был свет сада. Нам нужны были только мы сами.

— Что думаешь? — спросила я.

Он улыбнулся.

— Я думаю, ты никогда не была создана для клетки, какой бы прекрасной она ни была.

Я протянула руку и взяла ладонь моего ангела, сплетая ее с ладонью Генриха и своей. Он посмотрел на меня; его красные глаза ничего не выражали, но он не отстранился.

— Ты знаешь, что мы не можем, — пробормотала я.

Он долго молчал. Дерево дышало над нами.

— Да, — произнес он наконец. — Знаю.

— Ты всегда знал.

Его лицо дернулось — не совсем улыбка и не совсем скорбь.

— Я надеялся, возможно, что в этот раз все будет иначе. — Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня прямо; в его взгляде читалась тяжесть множества жизней. — Как и всегда.

Он протянул руку, его пальцы скользнули вниз по моей руке, а затем по руке Генриха.

— Вы оба были созданы для большего, чем это все, чем это место. Вы были созданы для того, чтобы формировать мир по своим желаниям, а не для того, чтобы жить как цветок под стеклянным колпаком, идеальный и сохраненный в вечности. Вы были созданы, чтобы цвести с неумолимой яростью, чтобы вгрызаться и врываться в эту жизнь своими корнями. Вы оба прекрасны, необузданны и несовершенны. Вы заслуживаете всего.

Генрих сел рядом со мной и внимательно посмотрел на него.

— Ты мог бы пойти с нами.

Тишина затянулась настолько, что я подумала, он не ответит.

Затем он рассмеялся. Это был настоящий смех, вырвавшийся у него от удивления — теплый и совсем не похожий на гром. От этого он стал похож на кого-то, кто когда-то был молод.

— Нет, думаю, мы уже видели, чем это закончится, — ответил он. — Но я найду вас. Я всегда нахожу.

Он посмотрел на нас в последний раз, и в его глазах я увидела сад, змея и каждую версию этого момента, что когда-либо случалась, уходящую в прошлое до самой первой.

— Идите же, — выдохнул он. — Идите и будьте великолепны. Вы знаете, что должны сделать.

Мы все поднялись, и он вовлек меня в глубокий поцелуй. Он начал нежно: его губы встретились с моими, мягко лаская меня. Я открылась ему, и его язык захватил каждую частичку меня — заявление прав на нечто большее, чем просто мое тело и душа. Его пальцы обвили мой затылок, скользя между прядями волос и притягивая меня к себе еще крепче, зная, что это прощание. Я открыла глаза и увидела, что он сияет небесным светом, который не суждено было видеть ни одному смертному. Я снова крепко зажмурилась, и глубоко в животе вернулся тот самый страх. Я не была для этого создана.

Затем он отпустил меня и, прежде чем я успела даже перевести дыхание, отвернулся.

Генрих не сдвинулся с места, наблюдая. Его лицо было открытым, как я редко видела; лишенное своего обычного осторожного самообладания, в его выражении читалось нечто изумленное и беззащитное. Наш ангел долго смотрел на него этими древними, горящими глазами, и Генрих ответил на его взгляд, не дрогнув.

Затем он подошел к Генриху, взял его лицо в обе руки и поцеловал с той же пугающей нежностью. Глаза Генриха закрылись. Одна из его рук медленно поднялась и сжала запястье ангела — не отталкивая, просто держась, словно ему нужно было что-то, чтобы привязать себя к земле. Я смотрела, как свет движется под кожей нашего ангела, и смотрела, как Генрих впитывает его, не ломаясь.

Когда они разомкнули объятия, Генрих медленно выдохнул. Он открыл глаза и нашел мой взгляд сквозь небольшое расстояние между нами, и от того, что было на его лице, у меня защемило в груди.

Наш ангел положил руку мне на плечо; его свет померк, когда тени снова окружили его, а в следующее мгновение его кожа изменилась, и он обвился вокруг моей руки. Его чешуя была прохладной и гладкой на моей разгоряченной коже, его вес — знакомым и успокаивающим.

— Пора.

Я потянулась к отягощенным ветвям наверху, и они склонились, пока один идеальный плод не лег мне в ладонь. Я крепко сжала его, отрывая от ветки. Кожица была бархатисто-мягкой, и я без колебаний вонзила зубы в его упругую мякоть.

Плод был приторно-сладким, как и все здесь. Густой сок потек по моему горлу, когда я откусила от него, обволакивая каждый дюйм моего рта своей сахарной эссенцией. Но пока я кусала раз за разом, проступило нечто новое. Нечто резкое. Сначала оно было кислым, как свежий цитрус, а затем перетекло в горечь, подобно