Расписание моей судьбы - Этта Гут Страница 54

Ноэль молчала, тоже пребывая под впечатлением от того, что довелось испытать.

— Зато мы добились результата! — не сдавалась Летиция. — И пусть кто-нибудь теперь посмеет сказать, что Киран хоть в чем-то виновен!

— Сначала следует убедиться, что мои предположения верны и Ронув-л’Убо не наврал! И смею напомнить: для этого придется перекопать половину его сада. А прежде получить на это официальное разрешение у властей!

Ноэль зажала уши. Слушать препирательства этих двоих, которые, кажется, получали от них какое-то свое, особенное удовольствие, сейчас было совершенно невозможно. Просто потому, что мысли были совсем о другом. Ноэль всю жизнь ненавидела своего отца. За его пьянство, за дурной нрав, за то, что он слишком строго, слишком жестко относился к дочери. Даже просто за то, что он выгорел! У остальных-то мальчишек и девчонок, а потом и подростков — учеников уже не начальной школы, но студиозусов, с которыми Ноэль неизменно сталкивалась во время занятий в Академии, отцы были настоящими, действующими, а не бывшими магиками! И только Роберт Шанталь-л’Ати мог похвастать разве что быстро забытым в обществе статусом героя, пожертвовавшего собой, спасая других. Да Ноэль его ненавидела! Ненавидела, с детской глупостью, а после с юношеским максимализмом замечая в поступках отца лишь плохое, но не желая видеть хорошее (например, как яростно тот отстаивал дочь перед лицом чиновников из Департамента магического контроля, когда вскрылись особенности дара Ноэль, а главное, его мощь). И вот теперь…

Правду говорят, что все познается в сравнении! Да, Роберт Шанталь-л’Ати мог бы больше любить своего ребенка, а Хьюго Ронув-л'Убо оказался куда более щедрым на чувства. Но избави бог от той извращенной любви, которой тот пылал к Иветте! Инцест! Развратные действия взрослого по отношению к ребенку всегда ужасны, но когда речь идет об отце и дочери — это и вовсе черное, запредельное зло! Неудивительно, что Киран, его нормальность, его мягкая, добрая сила, его надежность в какой-то момент показались Иветте спасением. Неудивительно, что она готова была на все, чтобы отстоять право любить и быть им любимой! Даже на то, чтобы пожертвовать самым ценным для любого магика — своим даром! Лишь бы избавиться от отца, лишь бы уйти из его дома, из-под его контроля и из его спальни, происходящее в которой Хьюго Ронув-л'Убо упорно называл «родительской любовью»…

— Ненавижу тебя! — почти прошипела Ноэль, когда поняла, о чем тот толкует, кажется, ничуть не удивившись появлению давно погибшей дочери.

Сказала и тут же получила хлесткую пощечину.

— Не смей так разговаривать с отцом! Скверная девчонка! Придется тебя наказать. Чтобы знала, чтобы помнила, как надо выражать свое почтение. Что делать, чтобы быть послушной.

Слово ударило куда сильнее, чем рука, напомнив Аарона и все, связанное с ним.

— Я больше тебе не подвластна! И теперь мы вместе! — Ноэль обняла по-прежнему стоявшего посреди комнаты Маклахлана, попутно пытаясь понять, прощупать магически, что именно произошло с ним и как избавиться от этой дряни.

— Он мертв, мертв, наконец-то мертв! — взвыл Ронув-л’Убо. — Я сделал все, чтобы добиться этого. Все! Все эти девки… Все эти крикливые, капризные девки, так похожие на тебя, девочка моя…

— Ты убил их! — не сдержав эмоций, выкрикнула Ноэль и лишь стиснула зубы, когда безумец в ответ заулыбался, отрицательно качая указательным пальцем у себя перед лицом:

— Не-ет! Их убил этот твой Киран! Каждую из них! Одну за другой! А остальное травой поросло, забыто! Травой! Травой…

И тут Ронув-л’Убо вдруг забормотал себе под нос имена. Он хихикал, повторял их, загибая пальцы, и вновь хихикал. И это было так дико и так страшно, что с трудом удавалось сдерживать себя от позорного бегства.

— Ты убил их! — в отчаянии повторила Ноэль. — Ты, а не он!

— Он, он! Всех! Первой Луизу, второй Полетту, третьей Мишель, четвертой…

Ронув-л’Убо опять бормотал, перечисляя имена погибших девушек и уверяя, что все это поросло травой. Бормотал и вновь загибал узловатые пальцы с ухоженными ногтями. Бормотал, улыбаясь и будто бы даже причмокивая. Это было ужасно, но на признание никак не тянуло. Никак! Вот если бы чертовы газетчики, воспользовавшись утечкой информации из ведомства Шоэна Маклахлана, не обнародовали на весь мир имена жертв, они в устах Ронува-л'Убо стали бы стопроцентным, неоспоримым, каменно прочным доказательством его вины. Но это было сделано, и теперь любой адвокат докажет, что его подзащитный просто следил за публикациями в прессе. Любой! Хоть первый в лиге, хоть самый никудышный, последний.

Стоп! Первый… И последний — двенадцатый… Ноэль даже встряхнула головой, пытаясь поставить на место мозги. А ведь точно — двенадцать! Этот чертов психопат всякий раз называл именно двенадцать имен, но в газетах ведь совершенно точно писали, что жертвами Носкфордского душителя стали одиннадцать девушек! Одиннадцать, а не двенадцать!

Имена жертв, в отличие от Ронува-л'Убо, Ноэль не помнила. Вот Маклахлан наверняка сумел бы назвать их без запинки, а главное, вычленить из общего списка то, что не принадлежало известной полиции жертве Ноксфордского душителя. Но он был выведен из игры, и пока что Ноэль не придумала, как избавить его от последствий магической атаки, причем так, чтобы не навредить. Как быть? Что делать? Надеяться на установленную в доме фиксирующую аппаратуру? Да, потом, когда в полиции прослушают магико-магнитные записи, все прояснится, но это же потом! Не сейчас, когда можно было бы попробовать дожать Ронува-л'Убо, заставить его раскрыться, признаться хоть в чем-то, что после получится использовать в качестве доказательства вины!

И тут… Ноэль сначала даже не поверила сама себе, но потом сомнения отпали: скованный магией полицейский шевельнулся! Точнее, сдвинулся, слабо оттопыриваясь, палец на его правой руке. Один… Один? Или… Или первая?! Первая убитая?! Первое упомянутое Ронувом-л’Убо имя?! Ноэль взглянула Маклахлану в лицо: тот был в сознании, а значит, явно все слышал и все понимал. Да и во взгляде его яростно