Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн) Страница 52

Солдаты навострили уши, но только не шипящий, как залитый водой костер, капитан. Он достал компас и раскачивал его туда и сюда в свете костра. Скрипел зубами тихонько.

Он был отвратителен и пугал до чертиков. Но что Элоди могла против него?..

— Сокровища⁈ — загорелись глаза Джека, заведующего провиантом.

Элоди кивнула.

— Я могу вас утром через буррен отвести. Иначе, как верхом, туда не проехать. Но только… буррен их и охраняет, господа. Предупреждаю.

— Ура! — закричал молодой солдат с едва проклевывающимися усами и подбросил к ночному небу треуголку. — Сокровища, приключения!

Священник перекрестил его, а потом себя. И едва открыл рот, чтобы что-то заявить Ривзу, как на болтающийся в руке капитана мерцающий компас прыгнул из высокой травы Бесенок с торжествующим мявом. Капитан не ожидал, и маневр коту неожиданно удался.

Компас предательски засветился, едва попав в темную траву, в которой попытался скрыться охотник-шалопай.

— Что за… — поразился капитан.

И, пока он смотрит Бесенку вслед, пока священник осенял крестным знамением все, что можно, а солдаты кричали «да это правда настоящая ведьма!», и даже Ривз что-то бормотал про дьявольщину и суеверно оглядывался на дольмен, Элоди попыталась осторожно слезть с камня у огня, попятиться неслышно по траве в тень. И, едва стало темнее, припустить к лошадям.

Безумная попытка, но ночь по соседству с капитаном ей не пережить. Страшно, очень страшно.

Он же ее и поймал, и повалил в траву, придавливая всем своим тяжелым телом, когда она уже была так близко… И они покатились кубарем по камням и траве, и она царапалась и кусалась, и визжала. И кричала, что за такое да будет он проклят. И ударялась о камни костями и плотью, снова и снова.

— Осторожнее, капитан! — кричали подчиненные. — С ведьмой шутить не стоит!

— Смотрите! Духи!

Над дольменом светился блуждающий золотой огонек. А потом раздался леденящий душу скрежет и крик.

— Я говорила, — прохрипела Элоди, вдруг ощущая боль в сотне мест сразу. — Буррен хранит… своих.

Может, теперь он побоится ее трогать… Да и они все. Почему жизнь не может быть простой, без всех этих солдат?..

Охнувший капитан и правда неловко отшатнулся, его хватка ослабла, она вскочила было, но что-то где-то отказало, и Элоди Хейл грохнулась, прикладываясь затылком о камень буррена.

Успев подумать, что, наверное, это просто разыгравшийся Бесенок влез на камни с вожделенным компасом в зубах и поскользнулся. Или все же дольмен вступился?..

* * *

Эдмунд оказался не слишком удивлен, когда в книжной лавке Инглиштауна никаких работ Амбруаза Паре не обнаружилось. Зато владелец лавки в ответ на расспросы о хирургах шепнул, будто в Айриштауне есть калека-жертва Кромвеля, который себе выправил протез. Но соваться туда — себе дороже.

Слишком кровавой была осада Лимерика. Если бы не военный гарнизон, то поселенцев местные бы четвертовали по понедельникам, доктор.

Но для доктора нет своих и чужих.

По дороге он заглянул к башмачнику и купил короткие коричневые сапожки из лучшей кожи и с двойными швами. С набойками, чтобы она не поскальзывалась и не мокла в ирландской траве.

Обнял сапожки на миг, зажмурился. Уже завтра вечером он обнимет ее точно так же.

А пока — Айриштаун и Калека Мелвин.

* * *

Калеку Мелвина найти в юдоли нищеты и болезненного зловония за пределами Королевского Острова оказалось довольно-таки несложно.

Калека Мелвин был сразу и кузнецом, и столяром. Его лачуга находилась в конце бедняцкого закоулка, и Эдмунд спиной чувствовал, что направляется к ней он уже давно не один.

Громадный рыжий краснорожий ирландец — похлеще Падди из Дулайна — грозно выступил навстречу, опираясь вместо правой ноги на превосходную деревяшку. Живот его закрывал кожаный фартук, из лачуги дышало жаром.

— Чего принесло? — недружелюбно поинтересовался кузнец, лишь слегка задирая голову, чтобы встретиться с Эдмундом взглядом.

В руке он держал соответствующих размеров молот.

— Да вот чего, — в тон ему ответил Эдмунд, тыча в его протез. — Такой же нужен. Сделаешь?

Мелвин расхохотался.

— Ты в своем уме, сасанах? Жизнь не мила?

— Да почему ж не мила. Сейчас как раз очень даже мила. Потому что милая есть.

— Вот и шел бы ты к своей милой, а не на погибель. Англичан я ненавижу — не знал, что ли?

Эдмунд пожал плечами, хоть и захотелось сглотнуть от того, как Калека Мелвин подбросил в руке кузнечный молот. И оглянуться на компанию за спиной тоже хотелось, очень сильно.

— Да ненавидь на здоровье. А тори ты тоже ненавидишь, Мелвин?

Мелвин прищурился и не ответил.

— Понимаешь, один тори потерял ногу из-за английской пули. Хочу, чтоб ходить мог, как ты.

— Посмотрите на этого сасанаха! — крикнул надтреснутый голос из-за его спины. — Он переживает за тори!

— Что ж, и восстание поддержишь?

— Переживаю, — согласился Эдмунд. — Но не поддержу. Он мой пациент. Что я за врач, если не сделаю все, что мог? Да и милая моя — француженка.

— Француженка⁈. — присвистнул Мелвин. — Да на что тебе далась француженка-то? Они же католики!

— А ирландец жену как племенную кобылу выбирает? — рассердился Эдмунд. — Или по сердцу?

— Ни одна англичанка мне по сердцу не придется! — запальчиво взмахнул молотом Мелвин. — Я всех англичан…

— Мне, как видишь, тоже не пришлась. Так что — сделаешь моему тори ногу, как у тебя?

Мелвин смерил гостя взглядом.

— С коня слезай, что ли. Сасанах, — сказал, как выплюнул. — Старую тебе отдам. Откуда ты такой дурной.

— Из Дулайна, — спешился Эдмунд и отдал поводья ближайшему стороннику Калеки Мелвина. — Там меня тоже величают полоумным… Расскажешь, как ходить его научить? Сильно при ходьбе качает? Ремень натирает?..

Да только Мелвин посмотрел на него косо и спросил:

— Значит, сильно ее любишь, сасанах?

Эдмунд даже и запнулся во взрытой конским копытом грязи.

— Что?..

Мелвин шагнул в свою кузню, качаясь туда-сюда, погремел для виду, вышел со стоптанной деревяшкой в руке, перекинул Эдмунду, едва не в глаз:

— Разберешься в Дулайне. Поскорей к своей милой воротайся. В Клэр намедни сборщик ренты выехал, да священник, да отряд солдат. Раненого тори искать. Как бы милой твоей беды не вышло.

Эдмунд застыл, прижимая к себе ногу. Он знал. Он знал!

Нельзя было