Вдова-аптекарь. Яд для драконьего генерала - Ангелина Сантос Страница 50

письме с угрозой. Мара отправила солдат обратно и три дня разговаривала со мной только по необходимости. Угроза оказалась настоящей, но это не делало мой способ правильным. Мы составили порядок: сообщение Лее, предложение охраны, решение Мары о доступе в дом. Я нарушил его ещё раз — уже мелко, оставив Ивара во дворе без предупреждения. После этого перестал считать хорошее намерение разрешением.

Мара тоже училась говорить до того, как злость превращалась в закрытую дверь. Иногда у неё не получалось. Тогда она закрывала дверь, но называла время, когда вернётся к разговору.

Мы не стали простой парой. Стали честной.

В час дня Лея привезла решение полного суда.

Она могла прислать писаря, но вошла через новую дверь с папкой под мышкой и отказалась от чая, пока Мара не закончила осмотр последнего пациента.

Мы собрались в лаборатории: Мара, Орса, Тиль, Ивар, Лея и я. Сайна Мор осталась в цехе принимать мастеров после реформы.

— Решение вступило в силу, — сказала Лея. — Корвин Таль признан виновным в организации поставок отравленной соли, покушениях, подделке доказательств и попытке уничтожить образцы. Пожизненное заключение без права занимать должность или распоряжаться фондами.

Она положила первый лист.

— Ивен Роут — двадцать четыре года за изготовление Тихого пепла, смерть Эмиля Лорена и участие в покушениях. Личный секретарь Таля — восемнадцать лет за платежи, подделки и организацию курьеров.

— Дарен? — спросил Тиль.

— Шесть лет. Суд учёл сотрудничество, спасённый платёжный лист и угрозы семье, но не снял ответственность за подмену накладных и две дозы генералу. Украденные восемьсот двадцать крон возвращает фонд, не его племянницы. Они сохраняют жильё и награду отца.

Я кивнул. Милосердие, которое стирает поступок, превращается в новую ложь. Шесть лет оставляли Дарену возможность выйти и не называли его невиновным.

— А Эмиль? — тихо спросил Тиль.

Лея передала ему отдельный лист.

— Решением суда Эмиль Лорен признан погибшим при исполнении профессионального долга после сообщения о незаконной примеси. Все обвинения в производстве яда сняты. Семье полагается возмещение.

Тиль прочитал дважды. Потом отнёс лист к старой балке и положил под аптечный знак Эмиля.

Мара не заплакала. Коснулась пальцами его подписи и сказала:

— Это его имя. Деньги пойдут на лабораторию и обучение Тиля.

— Я могу отказаться от части, — начал он.

— Не можешь. Уже записано в плане расходов.

— Это приказ?

— Ученический договор.

Тиль посмотрел на меня, словно искал поддержку.

— Не спорь с правильно составленным договором, — посоветовал я.

Ивар фыркнул.

Лея раскрыла последнюю страницу. Цеховой фонд разделяли на лабораторию, страховую кассу и выборный совет мастеров. Военные закупки переходили под контроль комиссии, в которую входили производитель, врач части и независимый судебный аптекарь. Все составы высокой опасности публиковались для лицензированных лабораторий. Ни глава цеха, ни генерал больше не могли закрыть формулу единолично.

— Проверка инсценировки? — спросил я.

— Завершена. Лея Дорн превысила обычный срок уведомления палаты на девять часов, Орса Релль использовала формулировку, допускавшую ложное толкование, а Северин Вельд согласился скрыть состояние. Комиссия вынесла нам троим замечание.

— Всего замечание?

— Хотите строже?

— Нет.

— Тогда не мешайте правосудию проявлять редкое благоразумие.

Она закрыла папку.

— И ещё письмо для вас. Пришло в мою канцелярию, потому что ваш дом всё ещё завален корреспонденцией.

На конверте стояло имя Эммы Лот.

Я не открыл при всех. Вышел во двор и сел на скамью, где утром восстанавливал дыхание.

Ответ занимал половину листа.

Эмма писала, что прочла моё признание матери. Она уже знала официальный рассказ о Харонском перевале и всегда считала его неполным. Моё письмо не вернуло отца и не давало ей обязанности простить. Она не прощала — пока или никогда, этого не знала сама. Но передала копию семьям отряда и потребовала открыть военный архив. Совет согласился провести слушания через месяц. Если я приду, должен буду отвечать не как герой, а как командующий, выбравший отступление.

Внизу была одна строка: «Спасибо, что наконец оставили решение мне».

Я перечитал и сложил лист.

Мара не вышла следом. Она видела конверт и оставила мне право позвать.

— Можно тебя? — спросил я у открытой двери.

Она пришла и села рядом.

Я передал письмо. Мара прочитала, вернула.

— Пойдёшь на слушания?

— Да.

— Будет больно.

— Да.

— Хочешь, чтобы я была там?

Раньше я ответил бы за неё: опасно, тяжело, не нужно. Теперь спросил себя, чего хотел, и не перепутал желание с приказом.

— Хочу. Если ты сама захочешь после того, как увидишь порядок заседания.

— Посмотрю порядок. Потом отвечу.

— Хорошо.

Она положила ладонь мне на затылок и поцеловала. Во дворе пахло известью, железоцветом и свежей краской. За стеной Орса требовала от Тиля ещё раз подписать контрольный флакон. По улице проезжала телега. Мир не остановился ради нашего поцелуя и не обязан был.

Когда Мара вернулась к пациентам, я достал из внутреннего кармана ещё одну папку.

Носил её третий день.

К вечеру приёмная закрылась. Тиль унёс городские журналы в отдельный шкаф и дважды повернул ключ. Орса забрала образец Огненной соли в судебную лабораторию. Ивар ушёл в казарму — после моей отставки он принял командование северным полком и теперь мог не притворяться, что мои советы являются приказами.

Мы с Марой остались в торговом зале. Закат проходил через белые бутылки и ложился на прилавок золотыми прямоугольниками.

Я положил папку перед ней.

— Что это? — спросила она.

— Проект брачного договора.

Мара не вздрогнула и не улыбнулась из вежливости. Вымыла руки, зажгла вторую лампу и села читать.

Это было одной из причин, почему я любил её.

В договоре значилось, что «Белая ветвь», лаборатория, доходы и будущие составы принадлежат Маре. Мой дом и военная пенсия оставались моими до общего решения. Долги не переходили автоматически. Ни один супруг не получал права отдавать распоряжения работникам другого, вмешиваться в лечение, службу или переписку. Охрана дома обсуждалась отдельно. Любое согласие можно было отозвать.

Последний раздел касался проживания. Я предлагал жить в аптеке, если Мара разрешит, и сохранить мой городской дом как запасное место для работы и одиночества.

Она дочитала до конца.

— Кто составлял?

— Магистрат Вер. Лея проверила только законность и отказалась обсуждать романтическую ценность.

— Разумно.

— Если ты не хочешь брака, документ можно уничтожить. Наши отношения от этого не прекращаются. Срока ответа нет.

— Знаю.

Мара взяла перо.