Его личное безумие - Людмила Черныш Страница 50

Она улыбнулась в ответ, представляя соленый ветер и белый песок. Она была согласна. Она была готова оставить этот серый город, полный боли, чтобы начать их настоящую совместную жизнь там, где ничья тень не сможет омрачить их выстраданное счастье.

Глава 29. Лазурная тишина

Сборы были стремительными, почти лихорадочными, словно они пытались обогнать само время, стремясь оставить позади пронизывающий до костей холод этого проклятого города. Дамиан не желал терять ни единой минуты в этом сером, пропитанном ложью и вечным туманом месте, которое слишком долго и методично высасывало из них жизненные соки. Уже через несколько часов их частный самолет плавно разрезал густые свинцовые облака, унося их прочь от бесконечных юридических формальностей, давящих стен пентхауса и тяжелых, удушливых воспоминаний.

Когда шасси наконец коснулись раскаленной полосы на далеком, затерянном в бескрайнем океане архипелаге, Вивьен почувствовала, как первый глоток тропического воздуха, густого, влажного и пахнущего солью, окончательно вытеснил из ее легких остатки городской гари и того липкого страха, что преследовал ее долгие годы.

Их пристанищем стал крохотный, затерянный в бирюзовых водах океана безлюдный остров. Огромная вилла, возведенная из светлого природного камня и ценных пород темного дерева, стояла на самом берегу, искусно укрытая от любых посторонних взглядов пышной, сочной зеленью пальм и цветущих лиан. Здесь не было городской суеты, не было навязчивого шепота за спиной или осуждающих взглядов коллег по Департаменту.

Лишь несколько молчаливых, вышколенных слуг, которые появлялись совершенно незаметно, чтобы наполнить вазы экзотическими фруктами. Или подготовить террасу к вечернему ужину под огромными южными звездами, и так же стремительно исчезали, оставляя влюбленных в атмосфере абсолютного, звенящего уединения.

Первые три дня стали для Вивьен настоящим, глубоким исцелением души и тела. Она часами гуляла по белоснежному, невероятно мелкому как пудра песку, позволяя теплой, ласковой воде омывать свои ступни и смывать последние капли невидимой грязи прошлого. Океан здесь был спокойным, словно огромное зеркало, отражающее бездонное синее небо. Вместе с Дамианом они уплывали далеко от берега, и в этой соленой бездне Вивьен чувствовала себя удивительно сильной, почти всемогущей.

Ее новые чувства, обостренные до предела после их слияния, здесь не перегружали разум, а наоборот, дарили истинное наслаждение. Она слышала, как поет ветер в кронах кокосовых пальм, чувствовала вибрацию жизни в каждом коралловом рифе под водой и понимала каждое движение Дамиана еще до того, как он его совершал. Его сердцебиение теперь было для нее постоянным, успокаивающим фоном, заменяющим любые слова.

Их жизнь здесь стремительно окрашивалась в яркие, невероятно сочные цвета, которых Вивьен не видела годами в своем сером, пустом существовании. Каждая их долгая беседа на террасе под огромными звездами становилась важным кирпичиком в прочном фундаменте их общего будущего.

Они часами обсуждали, каким будет их новый дом, как они изменят правила в департаменте, когда вернутся, чтобы больше ни одна женщина не прошла через тот ад, который испытала она из-за Калеба. Их ночи были полны жара, искренности и абсолютного, первобытного доверия.

В тишине тропической темноты, нарушаемой лишь мерным, успокаивающим рокотом прибоя, они делились самыми сокровенными секретами, выжигая страстью последние крупицы былой боли. Прошлое медленно, но, верно, угасало в ее сознании, превращаясь в тусклый, далекий сон, из которого больше не было возврата. Вивьен впервые за пять лет дышала полной грудью, не ожидая удара в спину.

Однако на третий день их идиллического отдыха, когда солнце стояло в самом зените, заливая остров ослепительным светом, к частному причалу виллы бесшумно подошел скоростной катер. Один из слуг принес Дамиану плотный, запечатанный конверт. Официальное письмо от столичной полиции и группы адвокатов, составленное по итогам первичного расследования дела Калеба. Вивьен увидела, как Дамиан напрягся, едва коснувшись бумаги.

Дамиан читал его долго и молча, и Вивьен видела, как по его лицу, ставшему за эти дни спокойным и расслабленным, пробегает тяжелая, мрачная тень. Его челюсти непроизвольно сжались, а в глазах на миг вспыхнуло то самое алое пламя, которое она видела в моменты его ярости. Когда он закончил чтение, протянул ей бумаги, тяжело и хрипло вздохнув, словно само содержание письма было пропитано ядом.

Информация, скрытая за сухими юридическими терминами, оказалась пугающей и циничной в своей простоте. Медицинский персонал тюремного блока после тщательной проверки физического и психического состояния Калеба пришел к однозначному выводу. Его срыв не был внезапной случайностью или временным помешательством.

Калеб, ослепленный собственной гордыней, завистью и ложным чувством собственности, совершил нечто чудовищное по своей сути. Он решил, что раз у него появился законный шанс официально стать партнером Вивьен, он обязан стать лучшим и более сильным вариантом, чем Дамиан. Он намеренно, на протяжении многих недель, полностью перестал принимать обязательные лекарства, подавляющие внутреннюю агрессию и хищную жажду Жаждущих.

Калеб хотел перестать быть просто человеком, он мечтал пробудить в себе ту самую темную, первобытную мощь, наивно надеясь, что это даст ему преимущество над Дамианом в их противостоянии. Каждый раз, когда он видел Вивьен и Дамиана вместе, когда получал очередной мягкий, но решительный отказ, его внутренняя жажда росла, подогреваемая отсутствием необходимых препаратов.

Калеб принципиально игнорировал врачей и не пил лекарства, сознательно превращая себя в живую бомбу замедленного действия с очень коротким фитилем. Он верил, что его любовь и статус Вивьен как источника в итоге излечат его и подарят ему власть, когда он наконец победит своего соперника.

Он просто пошел по кровавой дорожке, совершив фатальную, катастрофическую ошибку в своих расчетах. Калеб думал, что сможет контролировать зверя внутри себя, но зверь оказался сильнее и просто сожрал его человеческую личность, оставив лишь пустую оболочку, полную злобы.

И только сейчас, оказавшись в камере и получив принудительную, ударную дозу препарата, которая мгновенно потушила его безумную злобу, он пришел в себя. В письме говорилось, что теперь он рыдает, бесконечно раскаивается и молит о прощении, утверждая, что не осознавал тяжести своих действий в тот роковой момент в лесном доме.

Вивьен медленно опустила письмо на свои колени, глядя на лазурную гладь океана, которая теперь казалась ей на миг холодной и чужой. Ей было абсолютно все равно на его слезы. Слова о раскаянии Калеба не вызывали в ее душе ничего, кроме ледяного, кристального отвращения.

То, что он сделал с ней, то, как он смотрел на нее в том доме, его мерзкий шепот и циничные попытки сломать ее волю, это было тем несмываемым клеймом, которое она будет помнить еще очень долго. Она знала, что никогда не найдет в