Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд Страница 5

Не зная, что встречу человека, которому я спасу жизнь, а он в благодарность предложит мне судьбу хуже смерти.

Того, кто через два года назовёт меня ведьмой и прикажет повесить.

Холодная решимость, которую я никогда прежде не чувствовала, переполняла меня.

В прошлой жизни я была глупой травницей, которая верила обещаниям и лечила подлецов.

В этой жизни я не повторю своих ошибок.

– Линь Сюэ! Ты ещё дрыхнешь, дармоедка? Если травы к обеду не будут в корзине, пойдёшь спать голодной! – раздался голос из кухни.

В прошлый раз я вздрогнула, вскочила, натянула платье на ходу, чуть не порвала его и выбежала, бормоча «уже иду, уже».

Сейчас я просто стояла у осколка зеркала и смотрела на своё молодое лицо. На чистую щеку без клейма. На губы, которые ещё не научились целовать в темноте, когда никто не видит. На глаза, в которых ещё не потух свет.

– Иду, – сказала я спокойно.

Голос не дрожал, хрипотца прошла, я даже не узнала его, так уверенно и твёрдо это прозвучало.

За окном вставало солнце нового дня, но он не будет днем, с которого начнется моя погибель.

Теперь всё будет иначе, я больше не буду наивной и не буду верить.

Я буду мстить, а потом сбегу или умру, но по своей воле, не на верёвке, под смех и свист толпы.

Я шла по тропе, которую знала с малых лет, каждый выступ корня, каждый камень, что предательски торчит из земли после дождей.

Ноги сами несли тело туда, где росла горечавка, на южный склон, где солнце задерживалось дольше, а ветер не выдувал влагу из мха.

Корзина оттягивала руку, ещё пустая.

Глава 5

Я остановилась у старого дуба, прижалась лбом к шершавой коре и закрыла глаза. Тишина. Только птицы где-то вверху перекликаются, да ветки поскрипывают под слабым ветром.

Открыла глаза и посмотрела на свои руки. Мозолистые, чёрные от земли и соков трав, руки девушки, которая с малых лет таскала хворост, месила глину, полоскала бельё в ледяной реке. Руки, которых не должно быть у дочери аптекаря.

В прошлой жизни мне понадобился месяц после приезда ко двору господина Пэй, и все мои способности, чтобы моя кожа стала белой и нежной, такой, какой должна была быть от природы, в это раз я начну прямо сейчас. Не буду ждать брезгливых взглядов и замечаний.

– Дочь падшей женщины, – прошептала я вслух, повторяя приёмную мать, зло усмехнувшись.

Раньше вкус этих слов был горче полыни.

Она говорила это за завтраком, если я медлила подать чай, за ужином, если я смела взять лишний кусок.

На ночь, когда я молилась предкам, она шёпотом, но так чтобы я слышала, ворчала: «Чего молишься? У таких как ты нет предков».

В прошлый раз я верила, что заслужила все это.

Теперь я знала, никто не заслуживает такого обращения.

Я встряхнула головой, отгоняя неуместные мысли и опустилась на колени.

Первой в мою корзину отправилась серебристая полынь с резным листом, я брала только верхушки, не повреждая корни.

Отец учил: «Земля за один грех дважды не накажет». Думаю, он учил меня не потому, что хотел передать знание, просто так было меньше хлопот. Если я испорчу травы, кто пойдёт за новыми?

Полынь от лихорадки, женских болей и от глистов. Ещё её добавляют в отвары от тоски, но я не знала, помогает ли это. Я тосковала всю жизнь, и никакая полынь не справилась с этим.

Тысячелистник я нашла чуть выше, под старым пнём. Его называли «солдатской травой», он останавливает кровь лучше любого прижигания. Белые головки цветов дрожали на ветру, перистые листья потемнели к сентябрю.

Я срезала и цветы, и стебли для настоек и порошков. Отец говорил, что тысячелистник нужен купцам и странникам, потому что в дороге всякое бывает.

Корзина уже оттягивала плечо до боли.

Я знала каждую траву, каждый корешок, каждую ягоду в этом лесу. Это было единственное место, где я чувствовала себя нужной.

Земля принимала меня, она не спрашивала, кто мои родители, она просто щедро давала свои дары.

«Почему люди не могли так же?» Думала я, когда деревня показалась из-за поворота.

Стоило мне переступить порог дома и тишина леса умерла.

Мать стояла у стола, руки в боках, лицо как небо перед грозой, она встретила меня криком, – Где тебя носило? Выхватила корзину из моих рук, заглянула внутрь, скривилась. – Всего-то? Еле ноги таскаешь, а туда же лекарем себя мнишь!

Я опустила голову и промолчала.

В прошлой жизни я оправдывалась: «Девясил далеко, матушка, пришлось лезть выше». Сейчас я просто стояла, позволяя её словам течь мимо меня.

Она вытряхнула травы на стол, начала перебирать, грубо, комкая, ломая стебли, которые я собирала так бережно, моё сердце сжалось, но я не подала виду.

– Мать, дай пожрать, – прогудел из-за стола брат. Ши Тоу сидел, развалившись, одну ногу свесив с лавки.

Мать всегда перед ним стелилась как перед господином, а я не понимала почему, обычный ленивый деревенский увалень, даже я бы за такого не пошла, но мать считала иначе.

– Садись, сынок, сейчас принесу, – засуетилась она, а потом повернулась ко мне и рявкнула: – А ты чего встала? Подавай!

Я подала, поставила перед братом миску с кашей, лепёшки, кусок сала, он даже не взглянул на меня, начал чавкать едой.

Потом мать бросила на стол чёрствую лепёшку.

– Это тебе. И не жди больше, всё уже съели.

Я и не ждала, молча взяла то, что дали, повертела в руках – корочка отломилась, посыпалась крошками, лепёшка была вчерашняя.

В прошлой жизни я съела бы это молча и поблагодарила.