Использованная жена дракона. Дети без имени - Майкл Скофилд Страница 5

— Они у старого колодца, — сказала Ниша. — Саяна опять спорит с сыном кузнеца.

Ирсена закрыла крышку на банке с мазью.

— Из-за чего?

— Он сказал, что девчонки не должны лазить по соляным стенкам.

— А она?

— Сказала, что он не должен говорить, если голова у него нужна только для шапки.

Шахтер на скамье кашлянул, пряча улыбку.

Ирсена устало потерла переносицу.

— Сильно бьет?

— Пока словами.

— Тогда пусть спорит.

Ниша кивнула так серьезно, будто получила приказ не вмешиваться в военный конфликт, и пошла к полке.

Ирсена приняла еще двоих. Один ожог был поверхностным. Другому придется лежать три дня, хотя он уверял, что у него дома шестеро детей и коза, которая без него непременно умрет от тоски. Ирсена сказала, что коза переживет, а вот его пальцы могут решить иначе.

К полудню лавка почти опустела.

За маленьким окном свет стоял белый, плоский. Рахш днем всегда казался вырезанным из соли и старой кости: низкие дома с выбеленными стенами, узкие улицы, натянутые между крышами полосы ткани от солнца, дальние шахтные подъемники, похожие на скелеты огромных птиц.

Город не был красивым.

Ирсена любила его именно за это.

Красивые места слишком часто требовали платы за право смотреть на них.

Рахш ничего не обещал. Работай. Дыши. Не лги без нужды. Не суйся в чужую боль, пока тебя не позвали.

Шесть лет назад она приехала сюда ночью, с двумя младенцами, лихорадкой и мешком, в котором лежали три смены детского белья, серебряный гребень без герба и перстень Варр. Не Таргардов. Свой. Единственная вещь, которую у нее не смогли отнять, потому что сочли слишком незначительной.

В Рахше ее не спросили, чей у нее сын.

Не спросили, почему у девочки иногда нагреваются ладони.

Не спросили, почему женщина с выправкой дворцовой дамы умеет держать нож для трав так, будто резала не только корни.

Старый лекарь Ашер, прежний хозяин лавки, лишь посмотрел на нее, на детей, на дорожную грязь на подоле и сказал:

— Умеешь зашивать?

— Умею.

— Лгать умеешь?

— Когда надо.

— Тогда оставайся. Здесь без обоих навыков долго не живут.

Он умер через два года, оставив ей лавку, ящик с травами, долги за поставки и дурную привычку разговаривать с пациентами так, будто они сами виноваты в своих ранах.

Ирсена справилась со всем.

Кроме страха.

Страх жил тихо. Не кричал, не мешал каждый день, не заставлял вздрагивать от любого стука. Он был умным, терпеливым. Просыпался, когда Эймар слишком долго смотрел на чужого человека и потом шептал: «Он говорит не так, как думает». Просыпался, когда Саяна дула на свечу, а пламя наклонялось не от воздуха, а к ней. Просыпался, когда над городом пролетали большие птицы, и Ирсена на миг видела вместо них драконьи тени.

Драконы не прилетали в Рахш.

Им здесь было нечего брать.

Так она думала до этого дня.

— Мама!

Дверь распахнулась так резко, что колокольчик над ней взвизгнул.

Саяна влетела первой — в серой куртке, с разлохмаченными темными волосами, соляной пылью на щеке и победой в глазах. За ней вошел Эймар. Не влетел — именно вошел. Тихо, осторожно, с тем выражением лица, от которого у Ирсены всегда сжималось сердце.

Два ребенка.

Одинакового роста, одних лет, рожденные с разницей в несколько минут — и такие разные, что иногда казались двумя ответами на один страшный вопрос.

Саяна была вся движение. Подбородок вперед, ладони в кулаки, взгляд прямо в лицо. Она не умела отступать красиво, зато умела стоять так, что взрослые первым делом начинали оправдываться.

Эймар был тише. Он смотрел не на лицо человека, а будто за него. Слушал паузы. Замечал, когда голос и дыхание не совпадают. Если пугался, замолкал совсем. Не плакал, не спорил, просто уходил внутрь себя так далеко, что Ирсена потом вытаскивала его оттуда часами — теплым молоком, сказками без драконов и рукой на спине.

— Я не ударила Ринна, — с порога объявила Саяна.

Ирсена сняла с крюка чистую тряпку.

— Почему ты считаешь, что именно это мне нужно знать первым?

— Потому что он сейчас придет жаловаться.

Эймар тихо добавил:

— Он упал сам.

— Потому что Саяна сказала ему залезть туда, откуда он не слезет?

Дочь насупилась.

— Он сказал, что я не смогу.

— А ты?

— Смогла.

— И он полез за тобой.

— Это был его выбор.

Ниша, стоявшая у полки, фыркнула.

Ирсена посмотрела на дочь строго, но внутри ей пришлось задавить улыбку. Саяна была невозможной. Упрямой, дерзкой, острой как незаточенный нож — неаккуратной, но уже опасной.

Слишком похожей на Ровена в тот миг, когда он еще не научился прятать решения за лицом лорда.

Ирсена отогнала эту мысль.

— Руки покажи.

Саяна тут же спрятала их за спину.

— Они чистые.

— Значит, покажешь чистые.

Дочь выдержала паузу. Эймар вздохнул так, будто заранее устал за всех, и тихо взял сестру за локоть.

— Сая.

Она закатила глаза, но ладони показала.

На правой была содрана кожа. Не сильно, но грязь уже забилась в ранку.

— Это не от драки, — быстро сказала Саяна. — Это от стены.

— Конечно. Стены в Рахше часто нападают на детей.

— Мама.

— Садись.

Ирсена промыла ранку. Саяна морщилась, но молчала из гордости. Эймар стоял рядом и смотрел на пузырек с настоем. Потом вдруг спросил:

— Сегодня будет пожар?

Рука Ирсены замерла.

Ниша обернулась.

— Почему ты так сказал? — спокойно спросила Ирсена.

Эймар пожал плечами.

— Люди пахнут страхом раньше дыма.

Саяна перестала изображать равнодушие.

— Где?

Мальчик посмотрел в окно. На белую улицу, на тканевые навесы, на дальний подъемник у складов.

— Там, где большие двери. У соли.

Ирсена встала.

Не резко. Резкость пугает детей и выдает взрослых.

Она подошла к окну, отодвинула край занавески.

Сначала ничего.

Обычный полдень. Женщина с корзиной рыбы. Старик с ослом. Двое мальчишек несут ведро и спорят. Над соляными складами дрожит горячий воздух.

Потом она увидела тонкую темную нить.

Дым.

— Ниша, — сказала Ирсена.

Девочка уже схватила сумку для ожогов.

— Я с вами.

— Нет. Ты остаешься с детьми.

— Мама, — тут же сказала Саяна.

— Ты остаешься.

— Но Эймар почувствовал. Значит, это не обычный пожар.

Вот именно поэтому, подумала Ирсена.

— Саяна.

Дочь сжала губы.

Эймар молчал.

Ирсена знала это молчание. Он уже был не здесь полностью. Часть его внимания ушла туда, где дым, страх и что-то еще.