Коронуй меня замертво - Лив Зандер Страница 5

Я сглатываю ком, подступивший к горлу.

— Какая чушь.

— Король Меррик, отец Каэля, правил почти пять десятилетий, — голос его звучит теперь властно. — Пятьдесят лет богатых урожаев и льющегося рекой вина. Ты никогда не задумывалась, почему все три его королевы умерли?

Я лишь склоняю голову, пораженная нелепостью вопроса. Я даже не знала, что их было три.

— Ни единого раза.

Он усмехается, но в этом смехе нет веселья. Мужчина отворачивается, запуская пальцы в короткие черные кудри.

— Верно, — он поправляет волосы, но они тут же снова путаются. — Крестьяне не спрашивают, что творится во дворце. Они спрашивают, осталось ли у пекаря хоть немного хлеба.

— Забирайте свои сказки и убирайтесь с нашей земли, — выплевываю я. — Я не верю ни единому вашему слову.

— Вера — это лишь фонарь, — он наклоняется ко мне, слишком близко, воздух между нами холодеет. — Сумерки придут в любом случае.

Я смеюсь, я не из тех, кто дрожит молча, и поворачиваюсь к дому.

— Убирайтесь с могил, пока я вас в одной из них не закопала.

— Как угодно, — он поправляет белый шейный платок. — Если любопытство пересилит, найди меня после заката. В роще за кладбищем, — бросает он мне в спину. — Приходи одна. Без огня.

С порога нашего дома слышно, как отец жадно ловит воздух ртом. Дарон кашляет так, что трещат ребра. Я замираю в дверях с пустыми руками и оглядываюсь на безмолвное кладбище. За ним в мареве восходящего зноя плывут крыши дворца, похожие на костный мозг в кипящем бульоне.

Я ему не верю.

Но все равно начинаю отсчитывать часы до заката.

Глава третья

Элара



Вечерняя овсянка нам лжет. Она дымится так, будто сытная, и пахнет так, словно еще помнит молоко. Но молоко не бывает серым, и уж точно в нем не плавают черные песчинки, добавленные для веса.

Матушка ставит на стол две миски.

— Нужна третья, — я встаю со стула и поворачиваюсь в сторону постели Дарона. — Я приведу его.

— Не надо, — голос матери натянут, как тонкая нить.

— Ему нужно поесть, нужны силы. Нельзя раз за разом просыпать обед и надеяться…

— Элара! — мое имя обрывается резко, с хрустом сухих веток. — Дай ему отдохнуть.

Я оборачиваюсь. Резкое замечание задевает, и на мгновение я готова огрызнуться в ответ. Но тут замечаю влажный блеск на ее бледной щеке. Матушка быстро и украдкой смахивает слезу основанием ладони — так сильные женщины прячут горе.

Я сглатываю ком, возвращаюсь на стул и беру деревянную ложку, наблюдая, как мама наполняет две миски. Затем она замирает, так и не притронувшись к еде, с прямой, как копье, спиной и долго смотрит в свою тарелку.

— Дарон поест, когда проснется, — говорит она уже тише и пододвигает свою миску ко мне. — Отложи себе половину.

— Я не так уж голод…

— Отложи половину. — В ее словах не больше места для спора, чем в законе притяжения. — Сегодня нас только двое. Тебе нужны силы.

Я делю кашу и пододвигаю миску обратно. Матушка один раз кивает и поднимает ложку. Крыша над головой поскрипывает. В задней комнате кашляет отец, и ведро отзывается ему гулким эхом.

Я не отрываю взгляда от окна, чтобы глаза не скользнули к Дарону и не налились влагой. Солнце начало сползать за тис, по пути вымывая краски из мира. Кладбище превращается в чистый лист, строка за строкой.

В груди, где-то под ребрами, начинает стучать пульс, как крошечный барабан, отсчитывающий каждую невыносимую секунду. Если проклятие существует, хотя это бред, то откуда оно взялось? Кто наложил его на корону? Зачем? И если гниль исчезнет, стоит только «накормить» корону, что звучит совершенно нелепо, то почему король Каэль до сих пор этого не сделал? Он жесток? Или глуп?

Можно было спросить того незнакомца.

Следовало спросить… как и узнать его имя.

Вздохнув, я зачерпываю кашу, обжигая язык дымящимся месивом. В одном он был прав: дворец умеет хранить свои истории, так было всегда. Им по душе тихие залы, тихие люди. Рождения, коронации, наследники, похороны — вечно шепот, никаких четких слов. Таинство священных обрядов, как говорят жрецы.

Но сейчас это больше похоже на тайны…

— Мама, — зову я, не отворачиваясь от окна. — Что ты знаешь о дворце и короле Каэле?

Она издает звук, который может быть как смешком, так и стуком ложки о зубы.

— Нашла время для сплетен?

— Это не сплетни. Просто стало интересно.

— Когда-то он был добр, — она кивает, глядя в пар над миской. — Снизил городской налог в тот год, когда ячмень пожелтел. Открыл амбары, когда река поднялась до самой пристани. Мужчины не забывают королевскую доброту. Все остальное — забывают.

— А потом?

— Потом урожаи сократились вдвое, на пятый-то год. А затем еще вдвое. Хлеб стал непомерно дорогим. Крысы жирели на мертвецах, — она помешивает кашу, хотя в этом нет никакого смысла. — Может, и он жирел вместе с ними, прячась во дворце и не показывая брюхо голодающим. Возможно, во дворце теперь воняет так же, как у реки. — Ее рот кривится как тогда, когда она проталкивает иглу сквозь плотную ткань. — Какое дело женщине до того, почему протекает крыша? Она просто подставляет ведра.

— А что насчет отца Каэля?

— Король Меррик? — ее взгляд затуманивается, ложка замирает в воздухе. — Хорошие были времена. Бедняки не голодали. Праздники проводили на совесть. Даже если шел дождь, он шел прилично.

— А его королевы? — я стараюсь говорить ровно, с любопытством, но без лишнего нажима. — У него ведь их было много?

— Три, — матушка хмурится. — Или четыре. Жрецы так часто меняют песнопения, кто станет считать? Одна из них, кажется, королева Офелия, подарила ему наследника. Или та, что была до нее? — она качает головой. — Неважно. Истории меняются так же часто, как постельное белье. В отличие от савана.

— Как они умерли?

Она пожимает плечом.

— Роды, лихорадка, тоска. Одна оступилась на лестнице. Другая от непроходящего кашля. Смотря кого спросишь. Дворец причин не называет. Просто женщины умирают, и все тут. Элара, мне плевать, почему угасают королевы, пока печи горячи, а зимы терпимы.

— И ты никогда не задумывалась? — настаиваю я, прося ответов, надеясь найти хоть зацепку, подтверждающую слова незнакомца. Что проклятие реально. Что есть решение. — Совсем никогда?

— Я задумывалась о том, простит ли мясник наш долг. А о дворцах, королевах или королях — нет.

Мягкий стук в окно.

Я оборачиваюсь.

Мотылек целует стекло, оставляя на нем пыльцу с крыльев.