Развода не будет! Мандаринка для генерала - Злата Загорская Страница 5

Бертс стоял рядом, опираясь на лопату. Мужчина тяжело дышал.

— Ну... — протянул он, глядя на дымящуюся гряду. — Наворотили делов.

В оранжерее изменился воздух. Здесь всё еще было холодно, но ледяная, мертвая стужа отступила. От кучи шло ощутимое, влажное тепло. Оно расползалось по помещению, тяжелое и плотное.

Я с трудом поднялась на ватные ноги и подошла к своему мандариновому дереву. Аккуратно, стараясь не повредить корни, мы перетащили кадку поближе к навозной гряде, но не вплотную, чтобы не сжечь корни.

— Чувствуешь? — прошептала я, касаясь сухой ветки. Я стянула перчатку и поднесла ладонь к поверхности нашей навозной кучи. От нее шел жар. Настоящий, живой жар, как от бока огромного зверя.

— Градусов сорок уже есть, — констатировала я. — К утру разгорится до шестидесяти. Если закроем пленкой... тьфу, тряпками, тепло продержится.

Бертс подошел, недоверчиво стянул варежку и тоже протянул руку к куче. Подержал секунду. Другую. Его густые брови поползли на лоб.

— Греет... — пробормотал он потрясено. — И правда греет, зараза.

Конюх смотрел на меня теперь совсем по другому.

— Ну ты, барыня, и... ведьма. В хорошем смысле. Я думал, помрешь на второй тачке. А ты гляди ж ты, живая.

— Я же обещала, — я устало улыбнулась, чувствуя привкус соли на губах. — Зелень будет. И мандарины будут.

— Мандарины не знаю, — Бертс хмыкнул, доставая из кармана кисет с табаком. — А вот спину вам завтра не разогнуть будет, это я гарантирую. Матильда! Неси барыне горячей воды в умывальник. И пожрать чего-нибудь, кроме той замазки. А то она сейчас вилы с голодухи грызть начнет.

Я рассмеялась.

Глава 6

Путь из оранжереи до жилых комнат я проделала на автопилоте. Ноги не шли, а волочились, будто к каждой лодыжке привязали по гире. Адреналин, державший меня на плаву последние четыре часа, схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и усталость, от которой хотелось выть.

В коридоре меня снова встретил ледяной сквозняк, но теперь он казался не врагом, а просто досадной помехой. Я знала, что могу с ним справиться.

На кухне было тихо и тепло. Матильда, судя по всему, прониклась моим трудовым подвигом (или просто испугалась, что я снова начну командовать), потому что ужин ждал меня на столе.

В глиняной миске дымилось рагу. Куски жесткой солонины, которую Матильда умудрилась разварить до мягкости, плавали в густом бульоне вместе с квашеной капустой и репой. Пахло это божественно. Для моего измученного организма запах вареного мяса был лучше любых французских духов.

— Ешьте, ваша светлость, — буркнула служанка, ставя рядом кружку с травяным отваром. Она старалась не смотреть на мои грязные руки и пятна навоза на рубахе, но нос морщила исправно. — Бертс дров принес. Тех самых, что вы наломали.

Я не стала искать ложку. Схватила кусок хлеба, макнула в варево и отправила в рот, едва не обжигая небо. Вкус был грубым, соленым и кислым. Идеально. Я ела так, словно не видела пищи неделю. Жадно, быстро, вымакивая хлебом остатки бульона. Тело с благодарностью принимало калории, посылая в мозг сигналы удовольствия.

— Спасибо, Матильда, — выдохнула я, отодвигая пустую миску. — Это было... великолепно.

Служанка хмыкнула, пряча довольную улыбку в уголках губ.

— Идите уж спать, горе луковое. Воды горячей я вам в комнату принесла, хоть лицо умойте. А то на барыню и не похожи, чисто трубочист.

Подъем по лестнице стал моим личным Эверестом. Я держалась за перила обеими руками, подтягивая себя на каждую ступеньку. Мышцы спины уже начали деревенеть, обещая мне веселое утро, но я старалась об этом не думать.

Дверь в спальню скрипнула. Я шагнула внутрь, готовясь привычно съежиться от могильного холода, и замерла.

В комнате плясали тени. В огромном, черном зеве камина весело трещал огонь. Желтые языки пламени лизали сухую древесину, с треском пожирая её и выплевывая в комнату волны живого тепла.

Я подошла ближе, протягивая к огню руки с надувшимися волдырями. В топке горели обломки пальмы. Те самые сухие стволы, которые я сегодня с остервенением крушила в оранжерее. Мертвые деревья, которые не пережили зиму, теперь отдавали свое последнее тепло, чтобы согреть меня. В этом была какая-то горькая, но правильная справедливость. Круговорот жизни в природе.

— Спасибо, — прошептала я огню.

Сил на полноценное мытье не было. Я наскоро ополоснула лицо и руки в тазу с теплой водой, смывая главную грязь, и прямо так, в исполинской рубахе сына Бертса, рухнула на кровать. Простыни были ледяными, но теперь в комнате был источник тепла. Я подтянула колени к груди, накрылась одеялом с головой и зарылась носом в подушку.

От меня пахло дымом, потом и, чего уж там, конским навозом. Но мне было плевать. Я закрыла глаза, и темнота накрыла меня мгновенно, как тяжелая волна. Последней мыслью, мелькнувшей в угасающем сознании, было: «Завтра. Завтра нужно найти и посадить лук... и проверить температуру кучи...»

Утро началось с ощущения, что меня переехал асфальтоукладчик. Дважды.

Едва я попыталась пошевелиться, тело отозвалось такой симфонией боли, что я застонала в подушку. Спина, руки, ноги - болело всё. Каждая мышца теперь мстила мне за вчерашний марафон с вилами.

— Вставай, Марина, — прохрипела я сама себе, сползая с кровати, как разбитая старуха. — Агрономы не сдаются. Они просто медленно ползут в сторону грядки.

В комнате снова было холодно, камин давно погас, оставив лишь запах золы. Я натянула на себя всё, что скинула вечером, добавила еще одну шаль и, скрипя суставами, поплелась вниз.

Первым делом в оранжерею. Я толкнула дверь, готовясь к разочарованию. А вдруг остыло? Вдруг не сработало?

В лицо мне ударил влажный, тяжелый воздух. Там было туманно. Стекла запотели изнутри, скрывая серую мглу улицы. Запах стоял специфический, но для меня это был запах победы. Я подошла к нашей великой гряде. От нее ощутимо веяло теплом. Я сунула руку под верхний слой соломы - горячо! Градусов пятьдесят, не меньше.

— Работает... — я расплылась в улыбке, забыв про больную спину. — Мой маленький биореактор работает!

Мой взгляд упал на мандариновое дерево. Оно всё еще выглядело печально, но иней на ветках растаял, а кора стала влажной. Оно пило это тепло.

— Жить будешь, — пообещала я ему. — Но теперь мне нужно тебя накормить. И себя заодно.

Я