Великолепие смерти - Рея Рейнуотер Страница 49

Ее тело слегка пошевелилось, и я замер, мгновенно остановившись, но она не проснулась. Ее лицо оставалось мягким, даже во сне в нем все еще прослеживалась нотка уязвимости.

Я не мог отделаться от мысли, что именно этого я и хотел…

Чего я никогда не смог бы иметь.

Ее жизнь. Ее сердцебиение. Ее хрупкость.

Если бы я мог прожить хотя бы один день как смертный, просто чтобы узнать, каково это — любить без ограничений, почувствовать конечность существования, я бы отдал все. Я бы променял все — власть, знания, вечность — на этот мимолетный миг.

Это не имело смысла. Я медленно выдохнул, снова задержав взгляд на ней. Что-то в ее присутствии здесь, в моей постели, в моем личном пространстве, тревожило меня самым глубоким образом.

Она понятия не имела.

Но в этом-то и заключалась особенность смертных. Они никогда не осознавали, какой властью обладают, как могут изменить все улыбкой, словом, одним прикосновением.

И в этот момент я это почувствовал. Я почувствовал, насколько близок я к тому, чтобы потерять контроль. Насколько близок я к тому, чтобы нарушить все правила, которые когда-либо устанавливал, бросить вызов всему, чем я являюсь.

Но я позволю ей спать.

Пока.

А когда она проснется, я снова стану Смертью.

Резкий вой пронзил небо, крики мертвецов вновь врезались в мой разум. Звук был какофонией потерянных душ, каждая из которых тянулась во тьме, моля, тоскуя, нуждаясь в последнем освобождении, которое мог дать только я. Голова колотилась, кожа вибрировала от этого космического зуда, от настойчивого и мучительного напоминания о том, что я никогда не бываю не на работе.

Я застонал, откинувшись на подушки, стараясь не разбудить Асторию. Она все еще мирно спала рядом со мной, ее дыхание было мягким и ровным. Вопли становились все громче, настойчивее, пробивая стены моего сознания, разрушая защитный барьер, который я возвел. Я знал, что игнорировать их нельзя. Души, которые уже ушли, перемещенные, задержавшиеся в царстве живых…

Их нужно было отпустить. Их беспокойство нарастало уже несколько дней — чума беспокойства, которую я избегал. И все из-за нее.

Из-за Астории.

Заботясь о ней, я забыл. Сколько дней я пролежал без сознания в постели? Мое тело носило следы, напоминающие мне, что чем дольше я их игнорирую, тем сильнее они становятся. Не все души мирно покидают этот мир, и если я не позабочусь об этом, у моего порога скоро начнется война.

Я сжал кулаки, чувствуя, как давление в груди усиливается. Это была глубокая и гнетущая сила. Сделав медленный, мучительный вдох, я поднялся, морщась от резкой боли, пронзившей спину, — напоминания о том, какой ценой мне дается это проклятое существование. Мое тело не создано для комфорта. Никогда не было. Оно создано для служения, для смерти.

Я украдкой бросил последний взгляд на Асторию, ее черты были мягкими и безмятежными в тишине комнаты. Я чувствовал, как от нее все еще исходит тепло, и на секунду мне захотелось заползти обратно, прижаться к ней, забыть о плаче, притвориться, что хотя бы раз я не нужен.

Но затем крики возобновились. Один из них пронзил меня, словно оборванный аккорд. Души были беспокойны. Они были готовы.

Я закрыл глаза, вдохнул спокойствие и позволил тишине запечатлеть мои слова.

— Прости.

Поднявшись с кровати, стараясь не потревожить ее, я натянул куртку, висевшую у двери. Темная ткань опустилась на мои плечи, словно саван. Ветер снаружи выл, бросаясь на стены коттеджа, но мое внимание уже было занято другим. Я думал о душах, которые меня ждали, об окончательности того, что мне предстояло сделать.

Выйдя наружу, я потянулся к вратам — древней металлической преграде, отделявшей мир смертных от пространства, которым я владел. Мои руки скользнули по ржавой поверхности, бормоча необходимые слова. Воздух сгустился, сама ткань реальности прогнулась, когда я открыл врата, скользнув в портал. Мой долг был тяжел и скован железной цепью.

В мгновение ока меня уже не было в коттедже.

Мир вокруг меня сместился, сворачиваясь в себя, как страницы древней книги, и я оказался в отдаленной деревне, спрятанной у подножия холмистых гор. Воздух был теплым, наполненным ароматом тропических цветов и гулом повседневной жизни. Люди целеустремленно двигались, дети смеялись, птицы перекликались.

Но вдали царила тишина. Пульс, который был не к месту.

Я двигался по деревне, оставаясь незамеченным для окружающих. Моя задача заключалась не в том, чтобы меня видели, а в том, чтобы меня чувствовали, появляться, когда жизнь подходит к концу, независимо от того, как скоро она должна была прерваться. Независимо от времени.

Дом стоял на окраине деревни, неприметное строение с выцветшими стенами пастельного цвета и зарослями цветов с обеих сторон от фасада. Я вошел внутрь без стука, как всегда, и застал пожилую женщину в постели в окружении семьи.

Ее звали Кармен, и она прожила почти столетие, на ее лице запечатлелись истории этого мира. Рядом с ней сидели ее дети и внуки, ее хрупкую руку нежно держала младшая внучка, шептавшая ей на ухо слова любви.

Я наблюдал, как всегда, прежде чем подойти. Ее дыхание замедлилось, вздымание и опускание груди были едва заметны. Она прожила полную жизнь — вышла замуж за любовь всей своей жизни, родила детей, воспитала внуков и правнуков, наблюдала, как мир меняется вокруг нее. Она пережила радость и трудности, смех и слезы. И теперь конец был близок.

Протянув руку к ней, я почувствовал, как ее пальцы дрогнули, обхватывая мои — все еще полные жизни, но угасающие. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном.

— Es hora, señora [прим. исп. — «Час настал, сеньйора»]. — Мой голос был тихим шепотом, те же слова, которые я всегда произносил, когда приходило время. Время покинуть мир, но никогда не быть забытым.

Я осторожно положил другую руку ей на грудь, чувствуя последний удар ее сердца, медленный, но устойчивый. Семья собралась ближе, чувствуя, что происходит, но еще не готовая отпустить. Я чувствовал их любовь, их горе, их благодарность за ее долгую жизнь.

— Спасибо, — прошептал я Кармен и им всем. — Спасибо за твою силу. Твою любовь. Твою жизнь.

С этими словами я взял ее последний вздох, мягкий выдох, эхом разнесшийся по комнате, словно затихающая песня. На мгновение в комнате воцарилась тишина, тяжесть повисла в воздухе, прежде чем ее душа поднялась из нее, ярко засияв в углу комнаты.

Ее душа была гобеленом воспоминаний — любви, потерь, смеха детей, тихих мгновений