Великолепие смерти - Рея Рейнуотер Страница 45

Я не хотела доставлять ему удовольствие, но, несмотря на сталь, которой я окружила себя, моя грудь сжалась. Трудно было избежать правды о нем, правды обо всем, что он символизировал в моей жизни.

— Чему обязана такой честью? — пробормотала я с презрением. Его взгляд оставался прикованным к фигурам на «Вратах ада» Родена. Они тянулись друг к другу так, что что-то глубоко внутри меня шевельнулось — напоминание обо всем, чего у меня никогда не могло быть.

На его лбу образовалась складка, словно трагедия скульптуры тоже тревожила его.

— Ты знаешь, что у меня нет власти над тобой… — Его слова сочились чем-то, жутко близким к искренности.

Это заставило меня замешкаться. Я колебалась, закусывая губу, прежде чем вспомнила, что на моих губах красная помада, и меловой привкус теперь остался на языке, словно насмешка.

— Это должно что-то значить для меня?

Грим медленно повернул голову. Его глаза были темными, не только цветом, но так, что у меня внутри все перевернулось. В них был блеск — насмешка? Что-то более темное? Он подался вперед, облокотившись на колени, темный свитер собрался складками. Он провел большим пальцем по губе, смакуя момент.

— Это значит очень много, — сказал он, голос был грубоватым. Тот тип хриплого тона, который срывался и ощущался опасно близко к ласке.

Потянувшись к сумочке, я попыталась занять руки, не желая, чтобы он видел, как его слова ускоряют мой пульс. Я вытащила потертый дневник, который вела в последнее время, края кожаной обложки потрескались от времени, страницы заполнены каракулями жизни, которую я не могла вместить.

— Прости, что мое проклятие так тяготит тебя, — сказала я с фальшивым сочувствием. — Я разберусь с тем, кто спроектировал этот персональный круг ада.

Губы Грима дрогнули. Он знал, что слова были просто щитом — я пряталась за юмором, когда всё во мне хотело кричать.

— Я ценю это. — Он наклонился ближе. — Ты действительно мучила меня, знаешь ли.

Его рука легла на мое бедро, обтянутое колготками. Простое движение, но у меня перехватило дыхание. Давление его пальцев было клеймом, ставящим метку на моей коже. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы я почувствовала вес этого жеста.

С тех пор как я перешла на джинсы и кеды, мне было трудно носить что-либо еще. Но сегодня был мой сто тридцать четвертый день рождения, и я была во Франции. Случай требовал чего-то другого. Чего-то только для меня.

Платье. Черное, облегающее и подчеркивающее фигуру.

— Я не вижу ничего, что было бы связано с твоим проклятием, — сказал он, сжимая мою ногу.

Мой желудок бунтовал от нервов и чего-то еще, что я не могла назвать.

— Я ничего не могу с этим поделать. Это бесит, и это пожирает меня. Я хочу избавиться от тебя.

Слова ранили сильнее, чем мне хотелось признавать.

Его взгляд был резким, изучающим мое лицо, словно пытаясь вырезать из меня что-то. Он издал разочарованный вздох.

— В идеальном устройстве моего мира ты — эта бесконечно раздражающая складка, которую я никак не могу разгладить. Сколько бы раз я ни пытался стереть тебя из существования… ты просто не сдвигаешься с места.

У меня перехватило дыхание.

— Ты пытался убить меня?

— Ну да, — сказал он, закатывая глаза.

— Что ж, я тоже пробовала. И, спойлер: это никогда не получается.

Выражение лица Грима изменилось, его обычно холодное поведение слегка треснуло, тени вокруг нас вспыхнули.

— Думаешь, это смешно? — Его голос упал, тише, опаснее.

— Нет, — рассмеялась я. — Но это просто… как-то жалко, тебе не кажется? Ты и я, застрявшие в этой бесконечной игре.

Его челюсть сжалась, и на краткий миг я почти подумала, что он скажет что-то еще, пока слова не замерли у него в горле. Вместо этого он позволил тишине затянуться, и я поняла, что правда его разочарования была такой же неприятной, как и моя.

Его обжигающее прикосновение, сжимавшее мое бедро, исчезло вместе с его рукой, когда он двинулся, чтобы достать что-то из кармана брюк. Блеск серебра мелькнул между нами, прежде чем он снова потянулся к моей руке, его пальцы ощущались прохладой на моей коже, когда он мягко раскрыл мою ладонь.

— Memento mori. — Он уронил цепочку мне в руку, ее вес был тревожно тяжелым.

Это было не просто украшение, это было его напоминание. Острое и кусачее.

Холодный металл опустился на мою кожу, пока я рассматривала его. Простая серебряная цепочка, но подвеска… Я чувствовала ее насмешливый вес. Песочные часы, украшенные тонкой гравировкой цветов, песок почти весь высыпался.

Я смотрела на них, мое сердце сжималось.

— Ты мерзкий, — сказала я, слова слетали с губ с ядом, который я чувствовала на вкус. Если бы я могла им подавиться. Я хотела, чтобы он понял, как сильно я его презираю, как каждый дюйм моего существа ненавидит само пространство, которое он занимает.

Смерть улыбнулся, смакуя мой дискомфорт, когда я отшатнулась от него.

— С днем рождения, Темпест, — промурлыкал он с насмешливым видом.

Я сжала подвеску в ладони, цветочная филигрань впилась в кожу.

— Чего ты на самом деле хочешь от меня? — Я уставилась на ожерелье, словно оно могло объяснить наш извращенный танец.

Глаза Грима потемнели, в них промелькнуло что-то опасное.

— Дело не в том, чего я хочу. А в том, что тебе нужно.

Моя смерть.

— Можно и так сказать, — пробормотал он, проводя рукой по взъерошенным волосам.

Неужели он думал, что я выбрала это? Неужели он думал, что, будь у меня выбор, я выбрала бы это проклятие? Наблюдать, как моя семья стареет и умирает без меня, стоять на месте, пока время проходит мимо, жестокое напоминание о том, что я забытая душа?

Но, с другой стороны, я бы не смогла спасти столько жизней. Это было и благословением, и проклятием.

— Если бы у тебя была сила спасти кого-то, дать ему еще один шанс, разве ты бы не сделал этого?

— Я уже делал это. И все же цена остается прежней, — сказал он с затравленным взглядом.

Скульптура Родена стояла перед нами, поражая своей потрясающей эмоциональной силой. Ее образ врезался в мой разум, вырезая место в моих мыслях. Я провела большим пальцем по гладкой гравировке песочных часов, песок ускользал с жестокой, неумолимой скоростью.