Одержимый - Ава Торн Страница 42

Но куда бы я пошла?

Одинокая женщина на дороге — это добыча. Женщина без документов, без денег, без семьи — с таким же успехом она могла бы нарисовать мишень у себя на спине. Деревни были ничем не лучше Бамберга. Суды над ведьмами распространились по Империи подобно чуме, и не было места, куда не могло бы дотянуться пламя.

И Генрих был здесь.

Это была правда, от которой я не могла сбежать. Что бы ни носило его лицо, что бы ни пустило корни внутри него, какая-то часть человека, которого я любила, все еще была там. Я видела это в его глазах, чувствовала в отчаянной хватке его рук. Я знала это в своем сердце.

Если я сбегу, то брошу его на произвол судьбы — судьбы, на которую сама же его обрекла. Я не могла так с ним поступить. Но что я могла сделать?

Я прижала ладони к земле и закрыла глаза.

— Помоги мне, — прошептала я. Не молитва — с молитвами было покончено. Просто мольба, обращенная к пчелам, к растениям, к самой земле. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как с этим бороться. Пожалуйста. Если есть хоть кто-то, кто слышит, кому не все равно, помоги мне.

Земля не ответила.

Впервые с детства я закричала.

Я кричала в раннее утреннее небо, пока мой голос не сорвался в нечто хриплое и надломленное. Я кричала ради моей матери, ради сестры Маргареты, ради каждой женщины, которая когда-либо приходила ко мне в темноте, отчаявшаяся и напуганная.

Я кричала ради Генриха, оказавшегося в ловушке чего-то, что играло в могущество, но ничего при этом не делало.

Я кричала ради себя самой. Я кричала из-за долгих лет дойки, подметания, уборки, таскания тяжестей и тяжелого труда — и все это ради холодной, жесткой постели и черствого хлеба. Я кричала по той девочке, которой могла бы стать, по той жизни, которая могла бы у меня быть, если бы я только перестала так бояться быть замеченной.

Я кричала, потому что так устала молчать.

Пчелы роились вокруг меня, взбудораженные моим горем. Их жужжание нарастало до оглушительного крещендо. Они садились на мои руки, лицо, волосы; их крошечные лапки ползали, гудели, вжимались в кожу, словно пытаясь зарыться внутрь.

— Прекратите! — Я отмахнулась от них. — Оставьте меня в покое! Мне не нужны ваши предупреждения. Мне не нужны ваши…

Пчела ужалила меня в ладонь.

Боль была резкой и внезапной, и что-то внутри меня надломилось.

Ярость, которую я проглатывала десять лет — ярость, которую я похоронила под страхом и отчаянной потребностью выжить, — вырвалась из моей груди. Она потекла по моим рукам, скопилась в саднящей ладони и потянулась к чему-то, чтобы сжечь.

Кусты розмарина на краю сада вспыхнули пламенем.

Я пошатнулась назад, все еще с вытянутой рукой, и наблюдала, как огонь распространяется вдоль ряда трав, за которыми я ухаживала с самого детства. Дым поднимался в утреннее небо густым черным столбом.

Это сделала я.

Жужжание в ушах изменилось: больше не предупреждение, а хор, в котором слышалось одобрение.

Я услышала голоса у садовой калитки.

Обернувшись, в то время как моя рука все еще потрескивала от жара, я увидела их — черные униформы, протискивающиеся через узкий вход. Сапоги безжалостно топтали сад, в создание которого были вложены часы труда. Предводитель указал на меня, его рот шевелился, произнося слова, которые я не могла разобрать за гулом в ушах.

Огонь позади меня все еще горел. Я чувствовала его спиной, чувствовала его голод, вторивший моему собственному. Было бы так легко направить этот голод вовне. Заставить пламя промчаться по саду, увидеть, как оно охватывает мундиры стражников, ползет по их телам и…

Да, — казалось, говорило жужжание. Сделай это. Сожги их всех.

Но наряду с этим зазвучал голос матери, теперь более слабый, борющийся за то, чтобы быть услышанным.

Не позволяй ненависти пустить корни.

Я прислушивалась к этому голосу всю свою жизнь. Я была доброй. Я была осторожной. Я проглотила свою ярость, склонила голову и все делала правильно — и они все равно пришли за мной. Так же, как пришли за ней.

Я пряталась в том шкафу. Я молчала. Я позволила им забрать ее, не пошевелив и пальцем.

Только не в этот раз.

— Нет. — Слово прогремело в утреннем воздухе, словно гром. — Вы меня не возьмете.

Прости, мама. Но ты также велела мне выжить. Он был прав. Я не хочу выживать — я хочу жить.

Я вытянула руку в сторону стражников и потянулась к огню, пытаясь направить его вперед, чтобы он с ревом пронесся по саду и обрушился на их самодовольные, ухмыляющиеся лица. Я почувствовала, как жар откликается, как он устремляется на мой зов…

И затем — ничего.

Пламя дрогнуло и погасло. Жар в моей ладони вспыхнул раз, другой — и остыл.

Я неверяще уставилась на свою руку. Сила, которая была там еще мгновение назад — огонь, который так охотно откликнулся на мою ярость, — исчезла. Потухла, словно свеча после вечерней молитвы.

Нет. Нет, нет, нет…

Я попыталась снова, копнув глубже, пытаясь нащупать тот колодец ярости, что так ярко пылал. Но там ничего не было. Лишь пустота и холодящая, ползучая уверенность в провале.

Стражник со шрамом рассмеялся.

— Пытаешься показывать фокусы, маленькая ведьма? — Он плюнул мне под ноги.

Я побежала.

Я рванула к калитке, но это был не первый их арест. Они окружили весь сад. Я успела сделать лишь три шага за пределы ограды, прежде чем они схватили меня. Чья-то рука вцепилась в мои волосы, так сильно дернув голову назад, что у меня потемнело в глазах. Другой стражник ударил кулаком мне в живот; я согнулась пополам от рвотных позывов, из легких выбило весь воздух.

— Сопротивляйся сколько хочешь. — Дыхание человека со шрамом горячо коснулось моего уха. — Сначала они все сопротивляются.

И я сопротивлялась. Я лягалась, царапалась и кусалась, чувствуя вкус крови, когда мои зубы впивались в плоть. Я кричала, отбиваясь от державших меня рук. Я не моя мать. Я не уйду тихо. Я не облегчу им задачу.

Но их было слишком много, и, как мне следовало бы знать, какой бы силой я ни обладала, ее было недостаточно.

Они схватили меня за руки, заломив их за спину, и железные кандалы впились мне в запястья. Я больше не кричала. Я просто стояла, тяжело