Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 1 - Валентина Зайцева Страница 4

насквозь. Элара была прозрачной книгой, написанной скучным языком добродетели. Сегодня она пришла ко мне, покорная и униженная, лишь ради него. Ради этого ничтожества, Адриана Августа. Каждая её ласка была пропитана ядом его имени. Моё собственничество внутри меня выло раненым зверем: как она смеет предлагать мне своё тело, думая о другом? Как смеет осквернять мою собственность памятью о другом мужчине?

Даже сейчас, пытаясь соблазнить меня своими неуклюжими ласками, она светилась каким-то внутренним светом, который жёг мне глаза. Этот свет раздражал, он напоминал мне о том, что я никогда не смогу купить или вырвать из неё — её душу. Мне хотелось сорвать этот свет с неё, как дешёвую позолоту, и посмотреть, что останется внутри, когда надежда окончательно умрёт и она превратится в такую же пустую оболочку, как и я сам.

— Элара, ты слишком много на себя берёшь, — мой голос прозвучал как шорох сухого льда по могильной плите.

Она замерла. Её щёки горели лихорадочным румянцем, который делал её похожей на ожившую куклу.

— Переоцениваю я себя или нет… я должна попытаться, чтобы это узнать, — прошептала она, и в её голосе я услышал ту самую решимость, которую так ненавидел. Эту несгибаемую волю, которую я клялся сломать.

Её платье соскользнуло к ногам, шурша по полу, как чешуя змеи, оставив её почти беззащитной перед моим ледяным взглядом. Она обняла меня за шею — её руки были ледяными, словно она уже принадлежала миру теней. Когда её губы, пахнущие сладкими благовониями и горьким отчаянием, прижались к моим, я не почувствовал тепла. Только вкус её жертвенности, который горчил хуже полыни. Она целовала не меня — она целовала приговор своему любовнику, надеясь выкупить его жизнь своей плотью.

Она становилась смелее. Лизнула кончик моего носа, словно дрессированный зверёк, пытающийся выпросить жизнь для своего сородича. Какая дешевая, какая вульгарная попытка манипуляции! Я знал, о чём она думает. Она думала, что знает меня. Думала, что если она даст мне своё тело, я отдам ей жизнь её «названого брата». Глупая, наивная канарейка. Разве я когда-нибудь делился тем, что считаю своим?

Как это было жалко. Как это было невыносимо.

Я сорвался. Схватил её за губы, сминая их добела, и силой растянул рот в уродливой гримасе, разрушая ту гармонию, которую она пыталась имитировать.

— Улыбайся, — приказал я, глядя в её расширенные от ужаса зрачки.

Она захлебнулась слезами, и этот вид — её лицо, искаженное болью и унижением — доставил мне куда больше истинного удовольствия, чем все её притворные поцелуи. Я рассмеялся — громко, до хрипа в груди, чувствуя, как безумие привычно окутывает мой разум. Она была моей сломанной куклой, и мне нравилось видеть, как нитки её самообладания рвутся одна за другой.

Я прижал окровавленный палец к её губам, размазывая каплю крови по её подбородку, словно ставя клеймо.

— Такой крошечный рот… и ты надеялась проглотить целого Принца? Ты надеялась обуздать хаос своим хрупким телом?

Её взгляд внезапно изменился. Вместо парализующего страха в нём вспыхнула ненависть. Настоящая, чистая, такая же тёмная и глубокая, как моя собственная душа. В этот миг мы стали по-настоящему близки. Элара рванулась, пытаясь вырваться из моих железных объятий, и в этой нелепой, отчаянной борьбе её нога с силой ударила по моей левой голени.

Мир на мгновение замер. Ослепительная, белая вспышка боли прошила моё тело, вытаскивая наружу самые чёрные воспоминания: о грязи сточных канав, о годах изгнания и хрусте моих собственных ломаемых костей. Никто. Никогда. Не смел касаться моей увечной ноги. Это было моё самое уязвимое место, мой позор, скрытый под пурпуром.

Я впился пальцами в её челюсть так сильно, что услышал стон её суставов, чувствуя, как под кожей натягиваются её тонкие жилы.

— Раз ты такая неженка, зачем полезла в мою постель? — прошипел я ей в самые губы. — Только сейчас начала меня презирать? Не поздно ли осознавать, что ты обнимаешь монстра?

Я хотел сказать ей, что сегодня же сломаю ей ноги, чтобы она больше никогда не смогла убежать. Что закую её в золотые кандалы и заставлю смотреть, как палачи будут медленно забивать её драгоценного Адриана камнями прямо под её окнами. Но слова, полные желчи, застряли у меня в горле.

Элара вдруг странно выгнулась в моих руках. Из её рта хлынула чёрная, густая кровь — она казалась чернилами на фоне её мертвенно-бледной кожи. Горячие капли запятнали мой безупречный белоснежный воротник. Её глаза медленно закатились, обнажая белки, и она обмякла в моих руках, как тряпичная кукла, у которой перерезали все нити разом.

* * *

Она умерла. Сбежала от меня самым подлым, самым трусливым способом — в небытие, куда я не мог последовать за ней немедленно. Она украла у меня свою смерть, сделав её своим последним актом неповиновения.

Три дня я держал её тело на ледяном ложе в потайной комнате, окруженной свечами, которые таяли, как мои надежды на её подчинение. Я не собирался её хоронить. Зачем? Она была моей собственностью, а я не привык выбрасывать вещи, которые мне ещё не надоели. Я часами смотрел на её неподвижное лицо и ждал, когда она очнётся, когда этот кошмар закончится, и она снова посмотрит на меня с тем великолепным, жгучим презрением.

Но она молчала. Её тишина была громче любого крика.

На третий день мне стало скучно — или, скорее, я больше не мог выносить тишины её покоев. Я поехал к её дяде, Варкасу Торну. Этот жирный, потный негодяй посмел думать, что может откупиться от меня кучей драгоценных камней за то, что толкнул её, свою единственную племянницу, в мои кровавые объятия ради жалкой выгоды.

— Камень хорош. Чистая вода, — сказал я, глядя на его массивный фамильный белый жадеит, лежащий на столе. — Но ему не хватает жизни. Ему не хватает цвета.

Я заставил его захлебнуться собственной кровью прямо на этом камне, наблюдая, как жадеит окрашивается в багровый. Я вырезал его семью, как сорную траву, не чувствуя ни удовлетворения, ни жалости. Когда я дошёл до его дочери, Лианы, я замер. Её испуганное лицо в полумраке… оно было почти таким же, как у моей Элары. Те же скулы, тот же разрез глаз. Но только почти.

В этом «почти» крылось самое страшное оскорбление моей памяти о ней. Как эта девка смеет напоминать мне о той, кого больше нет?

Я достал тонкое лезвие из своей трости и медленно, с садистским наслаждением, перечеркнул это сходство. Глубокий, рваный шрам разделил её