Одержимый - Ава Торн Страница 4

Даже сейчас я не знала, что хуже — костры, которые грозили мне на каждом шагу, или тени вины, которые мало-помалу съедали мое сердце.

Глава 2

Катарина

Дверь колодезного домика была слегка приоткрыта. Я накинула на голову и лицо вуаль, прежде чем скользнуть внутрь и увидеть девчонку Вельзеров, вжавшуюся в угол, словно раненое животное, ее худые плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Ей едва исполнилось пятнадцать, ее светлые косы выдавали в ней выходца из купеческой семьи. Семьи, у которой, несмотря на войну, все еще водились монеты на ленты.

— Грета? — я старалась говорить тихо и мягко, тем самым тоном, которому научилась у сестры Маргареты в лазарете. Таким же тоном успокаивают напуганную лошадь. Этим же тоном я пользовалась, когда мне нужно было затаиться.

Она вздрогнула, услышав свое имя, ее глаза расширились от ужаса.

— Вы — она. Та самая…

Она не решалась произнести это слово, словно оно само по себе могло навлечь на нас викария и его шергенов. Она не произнесла этого, но страх перед ведьмой не остановил ее.

— Тебе нужна моя помощь.

— Я не знала, куда еще… — Ее голос сорвался. — Мой отец убьет меня, если узнает об этом. Но если я этого не сделаю… Я не хочу умереть, рожая ребенка господина Брауна, как его предыдущие жены.

Я медленно подошла ближе, ставя свою корзинку с травами на грубый деревянный стол.

— Сколько времени прошло с твоей последней ежемесячной крови?

— Два месяца. — Она обхватила себя руками за живот. — Может, три. Я не уверена, они никогда не приходили в срок. — Ее взгляд метнулся к двери, затем обратно ко мне. — Говорят, вы переняли темные искусства у самого дьявола, прямо как ваша мать.

— И все же ты пришла.

У нее вырвался смешок, слишком горький для ее возраста.

— Дьявол кажется добрее, чем господин Браун.

Я принялась готовить смесь, растирая травы в небольшой ступке. Резкий запах болотной мяты наполнил комнату, сменившись более землистыми нотками синего стеблелиста. Грета следила за моими руками. В ее взгляде очарование боролось с отвращением.

— Моя мать не была ведьмой, — тихо произнесла я, не отрываясь от работы. — Она была акушеркой, которая знала, какие травы могут помочь женщинам, когда больше ничто не в силах. Эти знания ее и убили. Это и…

Я покачала головой. У меня была работа.

— Все говорят, что она прокляла сестру Епископа во время родов, — прошептала Грета. — Поэтому ребенок родился уродливым.

Я тоже слышала эту историю, с дюжину ее версий. В одних моя мать съела младенца. В других — совокупилась с самим дьяволом прямо в родильной комнате. Правда была проще и печальнее: сестре Епископа было сорок три года, ее тело было изношено восемью предыдущими родами. Ребенок лежал неправильно, он был мертв еще в утробе. Моя мать спасла женщине жизнь во время родов, и это жестокое милосердие извратили, превратив в доказательство колдовства.

— Младенцы умирают, — ответила я, добавляя к травам горячую воду. — Женщины умирают. Это случается в самых богатых домах с лучшими лекарями так же часто, как и в лачугах, где из помощниц — лишь перепуганные девчонки. Но когда пациентку теряет акушерка, ее клеймят ведьмой. А когда лекарь — это божья воля.

Смесь настаивалась, испуская горький пар.

— Тогда почему вы прячете лицо? — спросила она.

Я ничего не ответила. Вместо этого я перелила настойку в выщербленную кружку и протянула ей.

Руки Греты дрогнули, когда она потянулась за чашкой, но тут же отдернула их.

— Будет больно? — спросила она.

— Да, — честно ответила я. — Твое лоно будет сводить судорогой, и оно будет кровоточить. Тебе нужно будет оставаться в безопасном месте день и ночь.

— А что если… — Она с трудом сглотнула. — Что если Бог накажет меня? Что если это обречет меня на проклятие?

Я подумала обо всех женщинах, приходивших на это место встречи до нее, крадущихся сквозь тени с теми же страхами, с тем же отчаянием. Благородные дамы, пившие мои отвары из золотых кубков. Крестьянские девушки, расплачивавшиеся яйцами, когда у них не было монет. Однажды даже монахиня — юная сестра Берта, — рыдавшая во время своей исповеди о минутной слабости со странствующим торговцем.

Я старалась не думать о том, как часто задавалась тем же вопросом.

— Я не священник, но если Бог наказывает женщин за то, что они выживают, значит, это не тот Бог, которому, как утверждают священники, они служат, — сказала я, пододвигая к ней кружку. — И если обращение ко мне за помощью обрекает тебя на проклятие, что ж, в аду у тебя будет отличная компания. Половина женщин в Бамберге стучалась в мою дверь.

Она взяла кружку дрожащими пальцами, но затем замешкалась.

— А вы не боитесь? Каждую женщину, которую они сжигают, сначала допрашивают.

По правде говоря, я ждала этого каждый день. Всякий раз, когда мимо маршировала стража Епископа ведьм, всякий раз, когда я слышала крики из Друденхауса, я задавалась вопросом: не сегодня ли кто-нибудь сложит два и два, не вспомнит ли о той маленькой девочке, которую заставили смотреть, как горит ее мать. О том, как ее заперли в монастыре, чтобы она горбатилась и влачила жалкое полусуществование. О том, что колодезный домик, где можно найти тайные снадобья, находится всего в двух шагах…

— Моя мать держала язык за зубами на протяжении трех дней допросов. Она не назвала ни единой женщины, которой помогла. Ни разу не подтвердила ни единого обвинения. Вот истинная причина, почему они сожгли ее — не за колдовство, а за молчание.

Грета выпила настойку в три быстрых глотка, морщась от горечи. Я протянула ей крошечный пузырек с гвоздичным маслом от боли, которая скоро придет, и тряпичный сверток с чистыми лоскутами.

— Когда начнется, не сопротивляйся, — наставляла я ее. — Позволь своему телу делать то, что ему необходимо.

Она снова начала всхлипывать, и, несмотря на свои сомнения, я прижала ее к груди. Она была такой крошечной, совсем еще ребенком. Я обняла ее крепче, пока в моем сердце разгорался гнев оттого, что именно ей приходится расплачиваться за действия таких ужасных мужчин, как господин Браун. Мои пальцы впились в ее сорочку, я начала дрожать, а воздух наполнился слабым запахом дыма.

— А что… в… следующий… раз? — попыталась проговорить она сквозь икающие рыдания. Да, в следующий раз. В конце концов, это был ее муж.

— Твоя мать