Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер Страница 4

Сначала пришел запах.

Не боль, не свет, не звук — именно запах. Терпкий, сладковатый, тяжелый, с примесью воска, сушеных трав и чего-то цветочного, слишком густого, почти удушающего. Он заполнил легкие раньше, чем я осознала, что вообще еще могу дышать.

Потом — мягкость.

Подо мной было не жесткое шершавое покрытие улицы, не больничная каталка, не холодный металл операционного стола. Что-то пружинистое, глубокое, слишком удобное. Простыня скользила по коже, как вода. Одеяло было тяжелым, но теплым. Где-то рядом потрескивал огонь.

Я не открывала глаз еще несколько секунд. Может, потому, что боялась. Может, потому, что в самой глубине меня жила последняя жалкая надежда: это шок, сотрясение, реанимация, бред. Сейчас открою глаза — и увижу белый потолок, капельницу, медсестру. Пусть даже гипс, швы, переломы. Только бы все было понятно. Только бы не эта липкая, чужая, нереальная тишина.

Но тишина не была больничной.

Она была слишком глубокой. Богатой. Не пустой, а наполненной: легким потрескиванием камина, шелестом ткани, далеким эхом шагов за стеной, звоном чего-то стеклянного. В такой тишине люди не выживают после аварий. В такой тишине просыпаются в старинных домах, в кино или во сне.

Я медленно открыла глаза.

Надо мной был высокий балдахин цвета темного вина, расшитый золотой нитью. Ткань мягко спадала по краям огромной кровати. За ней — потолок с лепниной, в которой переплетались листья, цветы и какие-то незнакомые символы. В углу мерцал камин в мраморной облицовке. У окна, почти в человеческий рост, стояло зеркало в резной серебристой раме. На столике рядом с кроватью горели три тонкие свечи в тяжелых подсвечниках.

Никаких мониторов. Никакого писка аппаратов. Никаких белых халатов.

Я резко села — и тут же зашипела от боли.

Тело отозвалось не так, как должно было. Ударило слабостью, головокружением, тяжестью в висках, но не тем знакомым ощущением «мое тело пострадало». Наоборот. Было чувство, будто я влезла в слишком дорогую, чужую одежду, которая сидит по фигуре, но все равно не твоя. Ноги — чужие. Руки — чужие. Даже дыхание — не мое.

Я уставилась на собственные пальцы.

Тонкие. Очень светлые. Узкие запястья. Длинные ногти без лака, отполированные до естественного блеска. На безымянном пальце — тонкое кольцо с темно-синим камнем. Кожа гладкая, почти прозрачная.

Это были не мои руки.

У меня на левом большом пальце был крошечный шрам от овощерезки. Его не было.

На правом запястье — тонкая белая линия после падения с велосипеда в двенадцать лет. Ее тоже не было.

Я задышала чаще.

— Нет… — собственный голос прозвучал тихо, хрипловато, но тоже не так. Выше. Мягче. С чужими интонациями.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я отбросила одеяло и почти сорвалась с кровати, едва удержавшись на ногах. Пол оказался устлан толстым ковром с золотисто-синим узором. Пошатнувшись, я схватилась за край столбика кровати и, спотыкаясь о длинную ночную рубашку, бросилась к зеркалу.

Лицо, которое я увидела, не было моим.

Я вцепилась пальцами в раму так сильно, что они побелели.

На меня смотрела девушка — или молодая женщина, трудно было сразу понять. Лет двадцать три, максимум двадцать пять. Очень красивая. Не яркой, журнальной красотой, а хрупкой, почти болезненной. Узкое лицо. Большие серые глаза. Темные ресницы. Губы бледные, словно их редко касалась улыбка. Кожа белая, как фарфор. Волосы — длинные, густые, каштановые с медным отливом, сейчас спутанные после сна и волнами падающие на плечи.

Я отшатнулась.

Зеркало не треснуло, не поплыло, не выдало мне обратно мое лицо.

Я коснулась щеки — отражение повторило жест.

Провела ладонью по волосам — те шелковисто скользнули между пальцами.

Тогда я ударила себя по щеке.

Не сильно, но резко. Отражение дернулось одновременно. На бледной коже проступило розовое пятно.

У меня подкосились ноги. Я почти сползла по раме на пол, но в этот момент дверь распахнулась.

— Госпожа!

В комнату влетела девушка в темно-сером платье и белом переднике, с туго убранными светлыми волосами и лицом, на котором одновременно читались ужас, усталость и обреченность человека, слишком давно привыкшего к неприятностям.

Увидев меня у зеркала, она резко побледнела еще сильнее.

— О боги… вы встали.

Я уставилась на нее. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом я выдавила:

— Кто… вы?

Она моргнула так, будто вопрос был самым страшным из возможных.

— Я Мира, госпожа. Ваша личная горничная.

Личная.

Горничная.

Ваша.

Слова не укладывались в голове. Они были понятны — и в то же время абсолютно лишены смысла.

— Где я? — спросила я.

Мира побледнела настолько, что я испугалась: сейчас упадет в обморок она, а не я.

— Госпожа… пожалуйста, не шутите так.

— Я не шучу.

Она нервно оглянулась на дверь, будто боялась, что нас кто-то подслушивает.

— Вы в поместье лорда Ардена, разумеется. В западном крыле. В своих покоях.

Лорд Арден.

Западное крыло.

Мои покои.

Каждая следующая фраза звучала все более абсурдно, и именно поэтому в нее почему-то становилось все легче поверить. Потому что мозг, когда его прижимают к стене невозможностью, цепляется не за правду, а за любую последовательность.

— Какое сегодня число? — спросила я.

Она вытаращилась.

— Двенадцатый день месяца холодных ветров.

Я медленно прикрыла глаза.

Конечно. Именно так и отвечают в нормальной реальности.

— А год?

— Семьсот девяносто третий от воцарения Светлой династии.

Я открыла глаза.

Мира стояла все так же напряженно, сжимая пальцы передника, словно это я сошла с ума, а не весь чертов мир вокруг.

— Я… — начала я и замолчала.

Что сказать? «Я переходила дорогу после того, как застала парня с любовницей, потом меня сбила машина, а теперь, кажется, я в чужом теле в каком-то дворце из исторического фэнтези»?

Даже умирая, я, видимо, сохранила способность чувствовать себя идиоткой.

— Госпожа, вам снова дурно? — осторожно спросила Мира. — Позвать лекаря?

Я резко посмотрела на нее.

— Снова?

Она прикусила губу, будто уже пожалела об этом слове.

— Вы… потеряли сознание вчера