Девять жизней до рассвета - Амита Скай Страница 4

никак не удавалось переварить, но и оспорить ее было невозможно, потому что она ледяным ковром расстелилась вдоль всего моего пути до дома — это реальность. Это не сон. Это не фантазия. Это реальность, потому что тут очень холодно и плохо, потому что каждый шаг до дома был как наказание. Вытрезвляющее и сбрасывающее в реальность с космической высоты. Не знаю, как я не разбилась, когда приземлилась в это осознание.

Вернувшись домой, я хотела забраться за печь, зуб на зуб не попадал, но вместо этого открыла дверцу печи и засунула туда полено, за ним еще одно. Мне повезло, под лавкой с противоположной стороны от печи, были плотно утрамбованные поленья. Не представляю, насколько их хватит и кто их тут сложил, а еще как я развела огонь. Главное — не дать ему потухнуть, потому что у меня нет ни единой мысли, как его разводить, если вдруг это случится.

Стянув с ног мокрые штаны и закрыв дверцу, бросила их на полукруглый печной бок, а сама забралась за печь и без сил свалилась на лежанку, укрывшись всем, что там было и кое-что, стянув с печи из того, что уже просохло, на себя. Ледяные ноги замотала отдельно, повернулась набок и прижалась к печи. Стоило замереть неподвижно, как чувства, словно вода в перевернутой вверх дном бутылке пришли в движение. Не знаю, сколько я выла в печной бок, глотая слезы и зовя, то маму, то сына, но в какой-то момент мой истощенный истерикой организм сдался и я, наконец, отключилась.

4

Рандеву босиком до ручья обошлось мне очень дорого. Несколько раз я просыпалась от собственного голоса. Кажется, звала сына и маму. В какой-то момент стало так плохо, что я подумала, что возможно не проснусь, и эта мысль вызвала не страх, а облегчение. Больше не будет боли и тоски. Я не хочу быть тут и сходить с ума от мысли, как там мой ребенок. Через сколько он начнет тосковать и плакать, звать меня. При мысли о его боли, о том, что ему придется пройти без меня и ни разу больше я не обниму его, мне становилось так плохо, что смерть не казалась чем-то ужасным, тем более мне не впервой умирать.

Метаясь в горячке, я вспомнила, как легко я вылетела из тела, словно ветром сдуло, а потом как стояла среди волков и смотрела на Влада. Точнее, я не смотрела, нечем было смотреть, но я все осязала, так словно бы у меня появился миллион дополнительных рецепторов, воспринимающих любое колебание пространства. Почему-то я напрочь забыла, о том, как попрощалась с ним. Как он бежал от своей машины, на которой сам чуть не слетел с дороги и не закрыв дверь, вывалился из салона, а потом споткнувшись и, не добежав до меня несколько метров, шлепнулся совершенно по-детски, всем телом на землю. Поднялся и снова упал. Будто ноги его не держали.

Никогда, никогда я не видела его таким… таким, растерянным, разбитым, неуклюжим, совершенно беспомощным. Его реакция неожиданной болью отозвалась во всем моем существе и меня застала врасплох совершенно ошеломляющая мысль. Оказывается, после смерти ничего не заканчивается и более того, мы все чувствуем, понимаем, а пронзительная душевная боль становится всеобъемлющей, потому что ее ничем не заглушишь, не заешь, не запьешь, не задавишь, нет больше тела, способного самого себя обмануть. Способного хотя бы просто заснуть, хоть на время отключить тебя от боли. Остаешься совершенно беспомощный ты, наедине с трагедией близких, которых ты больше не можешь обнять, поцеловать, утешить, сказать, что все в порядке, вот я живой, просто живой теперь по-другому.

Проснулась я залитая слезами, с воспоминанием, как пыталась обнять тихо воющего надо мной Влада. Человека, которого ненавидела всей душой последние несколько лет. Хотя не знаю, ненависть это была или обида. Теперь я уже ничего не знаю…

Печь слепили явно из того, что нашли в лесу. Круглые камни и между ними глина. Полукруглая и шершавая. Стирая пальцем слезу, я растирала ее по сыпучей печи, оставляя мокрую полоску. Я в детстве так с обоями делала, мама меня наругает, либо в угол поставит, либо спать днем положит, и я лежу, слезы по стене растираю. Причем не по всей, а одну какую-нибудь полоску, пока не сотру обоину до катышек, так и сейчас, сама не заметила, как занялась тем же самым, а когда заметила, ничего с этим делать не стала, все равно некому меня за это ругать. При мысли о том, что некому меня больше ругать, накатила вторая волна, и слезная полоска стала глубже.

Возможно, я бы занималась этим увлекательным занятием весь день, если бы мне не захотелось в туалет. Удивительно, откуда только запасы влаги во мне берутся. Хорошо, что тут не было зеркала, выбираясь из-за печи, мне показалось, что я вполне могла бы кого-нибудь напугать. Всклокоченные волосы торчали во все стороны, грязные еще к тому же, явно опухшее от слез лицо и тощее тело, с впалым животом. Найдя два лаптя, разных размеров почему-то и замотав ноги двумя лоскутами тряпок, я в нетерпении выбежала из избы, в поисках какого-нибудь строения для туалета, должна же быть какая-то кабинка?

Конечно… и кабинка нашлась, и кран с горячей водой, и душ гигиенический, а еще мыло душистое и полотенце пушистое. В моем воображении, правда. В реальности обнаружились только кустики без листьев. Вы когда-нибудь вытирали попу снегом? Незабываемые, совершенно неповторимые и ни на что не похожие ощущения. Хорошо, что волки объявились, когда я уже сделала свои дела, иначе я бы их сделала в штаны. Не знаю, куда подевалась моя былая лояльность к волкам, помнится я каталась на одном из них и вполне себе спокойно спала среди стаи. Когда мохнатая морда, показалась сбоку от меня, я завизжала так, что бедный волк отпрянул, испугавшись не меньше меня. Потом, мне кажется, он испугался уже за меня, когда, не натянув до конца штаны, я ломанулась бежать домой и свалилась в сугроб с голой задницей, запутавшись в штанах. Продолжая истошно вопить, периодически переходя на фальцет, я выбралась из сугроба, кое как поднялась на ноги, натянула окаянные штаны и забыв свое достоинство на полянке, вместе с одним из лаптей, ломанулась домой.

Один из волков стоял у распахнутой двери, искал, видимо, меня, когда я сиреной, голося на весь лес, показалась из-за избы, бедолага,