Сахар и снежинки - Кристин Каст Страница 4

— Что ты делаешь?

— Перекусываю, — говорит она. Зубы все еще стучат. Ее руки трясутся так сильно, что несколько мятно-зеленых и нежно-розовых зефирок выскальзывают, подпрыгивая по полу. Она подбирает их и заталкивает пригоршню в рот.

— Зачем?

Она моргает, как будто это очевидно, жует и глотает.

— Потому что я до конца не уверена, что переживу эту ночь, — говорит она наконец. — И если нет, то я хотела бы, по крайней мере, уйти со вкусом.

Я провожу рукой по лицу.

— Со вкусом?

Ее губы дрогнули. Она достает из коробки печенье с розовой глазурью.

— С сахарным вкусом.

Я выдыхаю через нос.

— Ты не умрешь сегодня.

— Большинство людей, пропадающих в метель, тоже не думают, что умрут, — говорит она, голос дрожит, как и все тело. — Но я наслушалась достаточно подкастов про убийства, чтобы знать, что так обычно начинается пугающая сцена-пролог.

— С тобой не произойдет ничего такого, что попадет в подкаст.

Она наклоняет голову.

— Значит, ты говоришь, меня не убьют. Отлично. Что оставляет мне другой вариант — вернуться туда и превратиться в сосульку. Если только… — ее глаза загораются. — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть один из этих спутниковых телефонов.

— У меня нет телефона.

По-прежнему дрожа, она бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Вау. Я знала, что ты старше, но не думала, что настолько.

Моя челюсть напрягается.

Она откусывает еще кусок печенья, стряхивая одеяло с плеч. Пальцы неловко пытаются ухватить полу пальто, стараясь стащить его. Я пересекаю пространство за два шага и стягиваю его с ее плеч. Оно промокло насквозь, тяжелое и ледяное. Свитер под ним не намного лучше — мокрая ткань прилипла к коже.

— Тебе нужно снять эту одежду, прежде чем температура тела упадет еще ниже, — говорю я, протягивая руку за другим сухим одеялом с дивана. — Как я сказал, ты не умрешь сегодня.

Ее губы приоткрываются, будто она собирается бросить что-то саркастическое, но что бы это ни было, оно замерзает у нее на языке. Вместо этого ее зубы стучат, и она просто кивает.

— Г-где ванная? Чтобы я могла переодеться.

Я бросаю взгляд в сторону окна и указываю подбородком.

Она моргает.

— Снаружи? Это что, восемнадцатый век?

Я хмурюсь.

— Это дом в лесу, а не отель.

Она осматривается, словно наконец-то разглядывает пространство. В доме одна открытая комната с огромной кроватью в дальнем углу, дровяной печью и маленькой кухней с одной стороны и большим камином с другой. Это практично и просто. Построено для уединения, а не для гостей. Определенно не для сладко пахнущих лис с переохлаждением.

Когда она пошатывается, я шагаю вперед, подхватываю ее под локоть.

— Давай, — тихо говорю я. — Я не буду смотреть.

— Потому что ты такой джентльмен? — слабо подтрунивает она.

— Что-то вроде того, — говорю я и поднимаю одеяло, словно импровизированную занавеску.

Каждый мой мускул напряжен до предела. Я пялюсь на половицы и слушаю тихий шелест мокрой ткани, глухой стук сапог, едва уловимый звук ее сбившегося дыхания, когда воздух касается обнаженной кожи.

Ее запах изменился, в нем стало меньше инея, больше теплой кожи, корицы и сахара. Он завился в воздухе, словно дым, одновременно сладкий и пряный. Голодный, беспокойный, рыскающий под ребрами волк во мне зашевелился.

Пальцы непроизвольно сжали одеяло.

Хватит, приказываю я себе, подавляя горячий импульс инстинкта.

Я возвращаю внимание к полу, выбираю сучок в дереве и сосредотачиваюсь на нем, медленно вдыхая через нос и выдыхая сквозь стиснутые зубы. Волк проснулся и ходит взад-вперед, хлеща хвостом, вбирая ее запах в ноздри. Он годами так не шевелился. Слишком много лет прошло. Я почти забыл, каково удерживать его, слышать его голос, позволять ему вырваться на волю.

Ткань зашелестела снова, на этот раз тише. Затем раздался ее тихий и неуверенный голос.

— Готово.

Я укутываю ее в одеяло, стараясь не касаться больше, чем необходимо. Она такая маленькая внутри него, дрожит, будто огонь не может достаточно быстро ее согреть.

Волк замер, наблюдая моими глазами, весь в инстинкте и осознанности. На этот раз нет голода, только что-то более древнее, притихшее.

Сохранить ее в живых.

Она пошевелилась в руках, повернувшись ко мне лицом. Одеяло чуть сползло, коснувшись моих костяшек, обнажая ее гладкое плечо. Она приподняла голову, губы бледные, взгляд незащищенный и доверчивый. Дом сжался до потрескивания огня, ее мелких, дрожащих вздохов и ударов моего сердца.

Я заставляю себя опустить руки, отступаю назад и прокашливаюсь.

— Я приготовлю чай.

Снимаю чайник с плиты и наполняю его у маленькой раковины. Ставлю обратно на конфорку, поворачиваю газовую ручку, и с тихим шипением оживает синее пламя. Две потертые кружки ждут на столешнице. Я бросаю по пакетику ромашки в каждую, и аромат сушеных цветов поднимается в воздухе, пока нагревается чайник.

На другой стороне комнаты она свернулась калачиком на диване перед огнем, глубоко зарывшись в одеяло. Колени поджаты, выглядывают босые ноги, кожа все еще бледная от холода. Ее светлые волосы начали высыхать, ниспадая длинными, спутанными волнами на плечи. Отблески огня играют на них, превращая золото в медь.

Чайник свистит, пронзительно нарушая тишину. Я наливаю воду в обе кружки, плеснув немного шотландского виски в свою (честно говоря, больше, чем просто немного), и отношу их к ней.

— Чай готов, — бормочу я, ставя ее кружку на столик рядом.

Она не шелохнулась. Ее голова склонилась набок, щека прижата к диванной подушке, губы слегка приоткрыты. Дыхание медленное, ровное, спокойное. В уголке рта все еще виднеется пятнышко розовой глазури.

Волк шевелится.

Моя.

Нет.

Огонь трещит, кружки остывают в моих руках, а я просто стою. Я не знаю, что делать со стеснением, сжимающим грудь. Она вдвое младше меня, незнакомка, чертова лиса, в конце концов.

— Возьми себя в руки, Уэст.

Я занимаю кожаное кресло рядом с диваном. Дом скрипит под натиском бури, а огонь потрескивает в камине. Я заставляю себя отхлебнуть чай с виски и смотреть на пламя, а не на нее.

Пока что волк успокоился, удовлетворившись тем, что загадочная лиса в безопасности и жива, но запах корицы и сахара все еще витает в воздухе, достаточно теплый, чтобы пробудить во мне нечто, чего я не чувствовал очень, очень давно, и я уже знаю, что сегодня мне будет не до сна.

ГЛАВА 3

Эмми



Мне тепло. Так тепло. Блаженное, пронизывающее до костей, невозможное тепло.

Глухое урчание поднимается по горлу и вырывается наружу, а я зарываюсь в толстое одеяло.