Имя моё - любовь - Марьяна Брай Страница 4

Заболела я после сорока. Начала отекать, пухнуть, и ни один врач, так и не поставив мне диагноз, отправлял домой. Вода никак не хотела покидать мой организм и, будто готовясь к засухе, наполняла все клеточки моего тела. Я надеялась, что с приходом весны я, как мой маленький сад, оживу и все настроится и наладится.

Не наладилось и весной.

Вот тогда, именно в ту роковую ночь, я плакала. Навзрыд, захлебываясь своими слезами, сжимая зубы от душевной боли. Я никогда не знала любви. Ни любви ребенка, ни любви матери, которую не помнила, ни любви мужчины. Во мне самой было столько ее нерастраченной, что иногда я думала: это не вода заполняет меня, а любовь, которая не потребовалась в этой жизни никому.

Глава 3

Резко вдохнув и вздрогнув, я проснулась. В той же темноте и вони, где уложила меня Фаба. У входной двери на лавке. И я вспомнила свой последний день там… дома. Вернее, ночь, когда, выпив горсть таблеток, прописанных разными докторами, выключила свет, легла и уставилась на квадрат маленького радио, висящего с самого первого дня на раме окна. Я не помнила, заснула ли я тогда или даже проснулась утром. Последним моим воспоминанием была моя истерика, мои слезы и мое стенанье об этой самой любви.

Храпели в этой избе все. За стеной изредка всхрюкивали свиньи, которым меня грозились скормить. На улице начиналась вьюга. Судя по серой полосе в мутном окне, занимался рассвет.

Я неслышно встала и уселась на лавку. Сначала ощупала свои руки, потом дряблый и тощий живот. Тоненькие ноги и колени. Грудь наливалась снова не пойми откуда взявшимся молоком. Давило так, что при всей этой усталости и нервном потрясении думалось только о приходящем молоке.

«Ладно, даже если все это правда… откуда у меня молоко? Для этого я должна была родить. Неужели этот орущий мальчик, которого почти бросила мне Марика, мой сын?» — старалась последовательно думать я, но мысли возвращались все к одному: это не мое тело. «Я выше, крепче. Даже если исхудаю, у меня остаются бедра, не очень красивые полные щиколотки. Верх у меня миниатюрный, а нижняя часть тела грузная. Как груша. А это… Это тело даже не худенькой женщины, а девчонки».

Я подняла руки к голове, нащупала запутавшиеся, как пакля, волосы. Они ощущалист недлинными, но вьющимися. Мои же были прямые и жесткие, как щетка. Я носила всегда что-то вроде карэ с челкой, а тут и намека ни на какую челку нет.

Сначала недовольно закряхтел ребенок. Храп затих. Потом малыш заплакал. Через минуту Марита вынесла его и, бросив мне на руки, утопала обратно. Следом за ней вышли двое зубастых близнецов, понявших уже, где теперь базируется кормушка.

На этот раз я сама и с превеликой радостью дала ребенку грудь. Из второй полилось рекой. Я подозвала сонных, еще трущих глаза карапузов и позволила одному сесть ко мне на колени.

Боль стихала, сменяясь болью от острых мелких зубов. Младенец заснул, все еще продолжая сосать, а потом отвалился. Второй парнишка мигом сообразил, что грудь свободна и, притянув меня за шею, стоя, как теленок, принялся сосать.

Я не знала, чего во мне было больше — страха или боли. Мне казалось, я попала в какую-то страшную сказку, где меня сделали дойной коровой. И что мне еще здесь грозило, можно было только догадываться.

— Иди за снегом, — Фаба проорала из-за печи.

Ночью у меня была идея сбежать. Но в изорванном зипуне, с голыми ногами и в разорванном на груди платье — это мог сделать только полный псих. Убивать и скармливать поросятам меня явно не собирались. Я нужна была для другого.

— Иди, хватит сидеть, — повторила Фаба уже криком, и я осмотрелась. Старшие отпрыгнули от меня и скрылись за занавеской, чем вызвали недовольство Марики. А маленького мне просто некуда было положить. На стол или лавку я не решилась, потому что он мог повернуться и упасть, а на полу было так холодно для голого малыша…

— Марика, забери его. Мне некуда положить… — промямлила я.

— Неси, — заорала та. Ребенок взмахнул ручками и заревел от ее крика. Я принесла его в тот угол, который еще не видела. Там стояла широкая, сколоченная из кривых досок, даже не кровать, а настил. Сверху были наложены матрасы, одеяла, подушки. Их было так много, что ее тощего мужа я увидела не сразу.

Когда я подала ребёнка, она с размаху врезала мне по лицу.

— Ты принесешь снега или нет? — снова заорала Фаба. Мне захотелось найти тот нож, которым мне вчера угрожала ее дочь, и прирезать эту тварь. Но их было много, и меня тут же убили бы саму. Злость, кипящая внутри, напугала меня. Ведь я и правда готова была взяться за оружие.

— Иду, — перемотав расхристанную грудь платком, который служил мне ночью подушкой, я накинула свой зипун, взяла от печи ведро, почти пустое после ночи, и вышла на улицу.

— Твари, какие же вы все твари. Я не знаю, где я и кто я, но. Но если я не проснусь, вам хана. Я клянусь: вам всем, за исключением детей, крышка! — шипела я, боясь закричать, поскольку меня могли услышать.

Я стояла и пинала снежный сугроб растоптанными до ужаса тонюсенькими кожаными сапогами, надетыми на голую ногу. Потом взяла снег в ладони и протерла лицо. Попыталась мокрыми руками пригладить волосы. Но то гнездо, которое там свилось, похоже, поддастся теперь только ножницам.

Сходив за угол, справила нужду, как могла, поправила одежду и набрала снега. Фаба растапливала печь. В доме было уже очень холодно. Особенно на моей лавке у входа. Ведро я поставила туда же, где оно стояло. Снег со дна рассыпался по полу. Хозяйка, завидев это, пнула по ведру с такой силой, что оно влетело в ножку лавки, вернулось к ее ногам и ударило по ним. Она заорала и, подняв деревянную бадью весом не меньше пяти килограмм, бросила ее в меня. Как я успела пригнуться, не знаю, но бадья просвистела над моей головой, сбила шторку в комнату Марики и упало прямо перед ее «ложем». Заорали дети. Кто от страха, а кто за компанию. Заорала третья баба, выскочила, чтобы понять, что произошло, и кинулась на меня. Я выбежала на улицу, пробежала по тропке вдоль дома